Анна Валентиновна Королева
Квадрат 2543

Квадрат 2543 – 1

(pdf) автор kvadrat2543.ru
«Квадрат 2543»: Издатель И. В. Балабанов; М.; 2007
ISBN 978‑5‑901049‑62‑4

Аннотация 

Книга написана в жанре фэнтези, на волне нового, набирающего мощь течения современной мысли, которое стремится привнести светлую, поддерживающую жизнь информацию.
Параллельное повествование о нескольких линиях проявленной жизни людей на Земле и поддерживающих их сил в сферах, запредельных пока для человеческого понимания, должны заинтересовать и любителей фантастики, и почитателей научно‑реалистичной информации.
Иллюстрации Марины Афанасьевой.

Анна Валентиновна Королева

Квадрат 2543

Наступило равновесие. Уже не шаткое, управляемое, дающее удивительное, доселе невиданное ощущение странной силы над собой, как проявлением жизни. Оно пришло навсегда. Нет возможности пропустить в себя свет, преобладающий над тьмой, или стать тьмой больше чем светом. По одну сторону этого равновесия стремление к свету, по другую – пребывание во тьме.
Пребывание в равновесии даёт возможность воспринимать множество оттенков чувств и состояний ранее не замечаемых.
Оттенок умиления, будто наблюдаешь за первыми шагами ребёнка, оттенок грусти от осознания себя таковым, оттенок восхищения безумством целеустремленности духа в желании стать светом во тьме и полный глубокий покой от понимания собственной природы, созданной, заданной, сконструированной задолго до её осознания.

Я есть слух. Я есть зрение. Я чуткость в восприятии потоков дыхания жизни во всех её проявлениях. Я жду и действую одновременно. Я жизнь. В любой фразе и мудрость, и наивность. Всё сказанное и умно, и глупо. Через записи человека разумного находим ответы на вопросы и увязаем глубже в собственном невежестве. Но я слухом и зрением, ощущая дыхание жизни, приоткрою одно, перекрою другое, зная, что всё одинаково необходимо Тому, кто всё знал всегда.

– Как ты думаешь, он скоро всё вспомнит? 
– Да. 
– Мы ему будем уже не нужны. 
– Да. 
– Он будет свободен. 
– И да, и нет. 
– От нас. 
– Да. 
– Тебе всё равно? 
– Да. 
– Мне не всё равно. Я привязался к этому проявлению. 
– Поэтому мы и работаем в паре. 
– Его мозг уже начал мутировать. 
– Скоро будут боли. Не пошёл бы к врачам… 
– Не пойдёт. 

Мишка подробно помнил свою жизнь с самого момента рождения и даже несколько раньше его. Воспоминания о прибывании в материнской утробе трудно было назвать приятными. Генетика матери, не самая бедная талантами, но слабоватая здоровьем доставляла много хлопот. Как мог, он оттеснял страхи, защищал оптимизмом её поле, благодарно принимая помощь Высших в этом процессе и восхищаясь той трогательной заботой о ней мужа и родителей, которая успешно входила в резонанс с его усилиями.
Он ещё хорошо знал, почему так трепетно заботится о ней, и надеялся, что когда‑нибудь и она вспомнит всё и всё поймёт.
В последний момент перед выходом в уплощённую, обременённую белковыми телами, сферу, Дух почувствовал плотность предстоящих задач много отчётливее, чем там, в Обители Высших энергий. Он вспомнил боль этой забытой реальности, осознал глубину смысла предпринимаемого шага и обречённо, покорно пошёл в зажатые, не раскрывшиеся полностью от неумения и равнодушия человеческого мира, родовые пути биологической матери. Полученный от родителей генетический материал физического тела без удовольствия проделал необходимые действия, расслабляясь и ловя ритмы страдающего в схватках материнского организма.
Мишка чётко помнил первый всплеск интереса к природе проявившейся почти с момента рождения головной боли.
Нелепость происходящего тогда отдавала несправедливостью. Глядя в мамины глаза, не умея ещё разговаривать, одновременно обладая знанием о будущем и полным бессилием новорожденного тела, мальчик пытался мобилизовать мозг для трансляции ей идей, что были крайне необходимы, по его мнению, для успешного развития событий. Она содрогнулась от глубины осмысленности взгляда, и страх перед непонятной силой, исходящей от существа в два часа от роду, заставил её отвести глаза. Потом он поймёт: не обязательно концентрироваться на глазах, чтобы качественно передать информацию. Потом он научится виртуозно пользоваться мозгом, но тогда… Ни мозг, ни руки, ни ноги не были подвластны сознанию. Мишка ощутил беспомощность. Неужели надо опять сначала вырасти?! Он скомкано попытался расслабить испуганную женщину. Получалось не очень… Сомнения и удивление, слившись в единый поток, стучали в висках очередями плохо связанных мыслей: «Что за тело мной приобретено? Что за мозг? Казалось, вполне подходящая для подобных экспериментов генетика… Как в ней неудобно! И больно… Как больно… Я один на один со своей болью. И ведь так будет всегда. Помочь‑то никто не в силах. Только сам. И я обязательно смогу. Деваться‑то некуда… Избавлюсь от мыслей, посмотрю, что получится».

– Может, помочь ему?… 
– Если хочешь, помоги… 
– Ты же знаешь, у меня это плохо получается. 
– Тогда не лезь. 
– Думаю, ты обязан помочь. 
– Пусть пока пробует сам. 

«Удивительно хорошо жить на Земле! Боль прошла. Интересно, голова совсем не болит, или только затихла на время? Потрясти бы ей, постучать по столу, чтобы проверить стабильность своего состояния. Но голову от стола не оторвать, тело ещё слишком беспомощно. Да и мама, пытающаяся нелепо освоить процесс пеленания, разволнуется зря, выдумает, что я болен психически. Неудобно в неуправляемом теле. Нет другого выхода, как только расти».

– Ты перестарался: ты перекрыл ему всю память. 
– Твоя бездеятельность меня вынудила. Ничего, лет тридцать отдохнёт, потом опять должен вспомнить. Я уже присмотрел ситуацию. 

Мишкины сознательные взаимоотношения с данным ему именем начались с трехлетнего возраста. Искренне надеясь, что его никто не хочет обидеть, он анализировал ряд звуков, на которые, по мнению окружающих, нужно было радостно отзываться: «Миша, Миша, Миша. Каша, простокваша, девочка Маша, кличка не наша. Кто меня так назвал?! Я не могу так называться. Я звучу по‑другому. Ведь меня зовут. Как же меня зовут? Я же знаю. Забыл…»

– Отвлеки его! Он вылетит куда не надо! 
– Не сможет. 

«Миша, Миша. Нытьё, тоска с пшённой кашей вперемешку. Похоже на то, как идёшь к горшку, но уже писаешь. Жаль потраченных усилий на проделанный зря путь и мокрые штаны одновременно. Михаил Иванович. Что‑то здесь есть… Лучше, ближе к истине, но что‑то мешает. Михаил… Вот, пожалуй, достаточно, остальное лишнее. Михаил. Хорошо… Есть ещё что‑то. Голова болит, мешает думать. На самом интересном месте! Чтобы головная боль прошла, есть уверенность, надо престать думать».
– Миша, ты что делаешь? Зачем ты стучишься головой об пол?
– Проверяю.
– Что ты проверяешь?
– Прочность здорового состояния головы.
– Пол прочнее твоей головы. Она будет болеть после таких проверок.
– Нет. Будет болеть только кожа. Голова болит от другого.
– Голова сотрясается, сотрясается мозг, мозг очень нежный, его надо беречь от ударов, мозг болит сильнее кожи.
– Знаю. Удары об пол – ерунда. Мозг трясётся от другого.
– От чего?
– От того, что в голове.
– Господи, так в голове‑то и есть мозг.
«Удивительно, как взрослые могут быть такими бестолковыми! Ещё странно, что они считают бестолковыми детей… Я заметил, что если слово повторять много раз подряд, долго, слушая только его звучание, оно теряет привычный смысл и становится угрожающим по силе. Мама, мама, мама, амамамамам. Оно сильнее меня. Кажется, мир уходит из‑под ног. Страшно».
– Миша, что с тобой?
– Ничего.
– Ты что мамкаешь?
– Я звал тебя. А потом мне стало интересно, почему маму называют мамой.
– Понял почему?
– Да. Объяснить не могу. Потом смогу, когда вырасту.
Мишка снова упирался в беспомощность детского тела. Интеллект окончательно не был запущен, словарный запас минимален. Переломить мамино, по сути равнодушие к детским проблемам, закрытое привычками заботиться о насущном, у него не хватало энергии. Уверенность, что надо просто подождать нужного момента, придавала некоторый оптимизм.

– Он уже забыл, кто он. 
– Это нормально. 
– Его задача не решится в таких обстоятельствах. 
– Ему было видней. Он стар и мудр. Он знал, куда шёл. Он решителен и авантюрен. Нам видно не всё. 
– Нам и не надо видеть всё. 

Глава 1

Само тело звезды ещё не показалось над лесом, но свет его уже заполнил собой всё окружающее пространство. Предвкушение радостной игры в жизнь на Земле удивительным, непостижимым образом складывалось в чёткие мысли, в красивые слова, доставляющие самому маленькому автору истинное наслаждение.
Мишка отдавался процессу ознакомления с новыми правилами, не унимая счастливого возбуждения: «Солнце! Новый день, как новая жизнь! Ты самое живое из всего! Стоящие при полном безветрии ели с каплями росы на каждой иголке, словно украшенные бусинами из чудесного камня, прекрасны. Однако, они мертвы на фоне восходящего солнца. Яркая молодая трава, на острых кончиках удерживающая бриллиантовые шарики, драгоценным пушистым ковром устлавшая землю, вызывает восторг. Она кажется более живой и стремительной, чем ели. Дело в движении. Жизнь проявляется различными скоростями многообразных движущихся форм. Энергии солнца бесконечно легки в своём стремлении проникнуть, влиться в материи более плотные. Вихри света подталкивают к переменам более инертные тела. Солнце само есть движение, и оно несёт движение всему, чего касается».
Одобрительно и удивлённо взирали на мальчика Высшие. Озадаченно и огорчённо наблюдали родные за поведением ребёнка, совершенно не интересующегося компанией ровесников.
Безжалостно разрушая гармонию движений света и теней в плоскости ковра из трав, сбивая огромными ножищами в чёрных резиновых сапогах тысячи бесценных своей кратковременной жизнью искрящихся дистиллированных капель, в пространство многомерного света ввалилась масса низкочастотных энергий, собранных в пучок на стареющем теле Игоря Петровича, главного бухгалтера какого‑то крупного предприятия.
– Мать где?
– В доме.
– Позови. Скорее.
Оказалось, Игорь Петрович – любитель вставать пораньше, чтобы Бог подал побольше, с первыми лучами солнца уже работал на строительстве нового дома для своей старой любовницы. Видимо, не имея достаточного уважения к процессу работы с таким живым организмом, как циркулярная пила, случайно десять минут назад человек лишился двух пальцев на левой руке.
Заткнув грязной тряпкой для протирки опасного агрегата брешь в кровеносной системе, он десять минут бежал на противоположный своему крайнему участку конец посёлка, минуя семь десятков проснувшихся уже домов. Игорь Петрович принёс именно сюда свои отрубленные пальцы. Главбух, забывший уже, что сам факт жизни важнее её качества, получил встряску для пересмотра системы ценностей, но сам этого ещё не понимал. Игорь Петрович был в шоке и неосознанно притянулся в то пространство, где его присутствие с покалеченной конечностью восстановило баланс между светом и тьмой.
Мишкина мама, увидев пальцы отдельно от руки, и тряпку липкую от крови, изменила окрас кожного покрова и эмоциональное состояние, максимально приблизившись цветовой гаммой физического тела и способностями ощущать жизнь к трупу.
Всё же через три часа пальцы были пришиты на место врачом из близлежащего города благодаря железной воле Мишкиной бабушки, самоотверженно упаковавшей потерянные детали организма приятеля мужа в пакет с замороженными на зиму ягодами.
Это событие внесло некоторое разнообразие в систему взаимоотношений дачников и местного буржуя. Кто‑то искренне посочувствовал, пожелал выздоровления. Зависть на время уступила место смятению чувств. Кому‑то в голову достучались светлые мысли о том, что некая символичность скрывается за временной нетрудоспособностью подобного характера. Кто‑то вспомнил о Боге.

* * *

Старый, уважающий себя лес, закрывшийся от вторжения агрессивных чужаков плотным куполом субстанций, творящих иллюзию никчёмной, мусорной среды, не был доволен доносящимися до него звуками. Работали переносные электростанции, выли пилы, стучали молотки, громко переговаривались люди, звучала странная музыка. Уже совсем рядом с глухими, овеянными тайной, местами человеческая жажда созидания рушила существующую веками систему связи между полями энергий, что выполняют функции, не желающие быть проявленными. Человечество несознательно мстило тайне за её упорное качество.
Десант дачников беспокоил мудрый лес так же, как самих неугомонных людей донимала назойливая мошкара. Не подозревая о многогранности своего влияния, предприимчивые и работящие труженики подталкивали мудрую среду к перестройке, мутации в угоду сохранения некоего таинственного качества, свойства.
Недовольство разбуженного леса всколыхнуло, уплотнило защитный слой страхов на границах теней у входа в глушь, на подступах к болотам и оврагам. Среда приготовилась к обороне от слабаков. Незыблемые заслоны от сильных не нуждались в корректировке.
Среди многокилометровых торфяных болот, где мох и сырость были господами много столетий подряд, участки сухой почвы с травяным настилом и ельники выглядели данью уважения от природы упорному путнику, что пошел на риск преодоления пространства, не смотря на изобилие знаков предупреждения различного характера, презрев препятствия и защитные устройства стихии.
За время своего дремотного существования глушь привыкла к появлению следов разного калибра, оставляемых копытными. Сюда странным образом притягивались обладатели ног именно с костяными наростами. Кабанчики в этих местах не шумели, а лишь нежно похрюкивали, топтались деликатно, гнилушки, заросшие мхами, не крушили. Лоси не задевали рогами за ветви деревьев, стеснялись, оставляя помёт. Неведомо как, отбившиеся от стада редкие коровки брели именно сюда и бродили в непривычной среде, находясь в состоянии провинциального интеллигента, впервые попавшего в Эрмитаж. Бывали здесь колхозные лошадки и кто‑то ещё, обладающий размером костяной стопы неприлично большим для земных обитателей.

* * *

Мишка, обожая своего деда, решил сделать ему приятное, вернее, сказать полезное:
– Деда, у тебя сера из ушей торчит, а на бровях паутина с мухами. Дед смущённо смахнул огромными ручищами паутину с лица:
– Смотри, подлещиков тебе наловил, ещё живые.
Мальчик без удовольствия наблюдал судороги полудохлой рыбы, недоумевая, зачем дед его обманывает: «Понятно: на рыбалку он ходит, чтобы концентрироваться на процессе, отличном от привычного потока забот. А рациональный подход к жизни не позволяет признаться деду самому себе в потребности живого организма к медитации и созерцанию». Из ведущего в своей отрасли учёного, молодого, красивого человека за три дня на природе, добровольно скитаясь с утра до ночи по лесам, дед дичал. Облик его, обросшего щетиной, облепленного паутиной с полным уловом слепней и мух, с уставшими, шальными в радости слияния с природой глазами, напоминал спившегося от собственной популярности музыканта в приступе творческой лихорадки.
В тот день ещё более обычного посеревший от усталости, с ввалившимися глазами, осунувшийся и скорее озадаченный, чем довольный походом, Виктор Владимирович тяжело плюхнулся на крыльцо.
– Ну, твой дед сегодня дал.
– Чего?
– Маху дал.
Из дома выпорхнула бабушка.
– Господи, я уже волнуюсь! Ты заблудился, что ли?
– Стыдно признаться. Да. Хотел на обратной дороге с озера краешком болото пройти, посмотреть много ли клюквы в этом году будет. Знаю же места! Как черти водили кругами! Снасти, ведро с рыбой, сапоги болотные тащу. Чую, издевается кто‑то, шутит, понимаешь. Несколько раз привал делал на одном и том же месте. Пачку сигаретную специально оставлял, как примету, на большой кочке рядом с поваленной сосной. Поверишь и в Бога, и в Чёрта.
Прозрачной тенью проплыла мама, собирая брошенные удочки, рыбу, просоленную потом брезентовую куртку. Мишка заметил, как они похожи сейчас: отец и дочь, зрелый и почти юная: одно выражение глаз, а под ними синеватые круги врождённой усталости от чего‑то. Но главное – поле, то поле, что формируется не эмоциями и страстями, а истинными, глубинными желаниями духа, который, попав в тело, осуществляет задуманное, как слепой котёнок, беспомощно натыкаясь на преграды, самим собой выбранные, и в нужных местах установленные, однако до поры до времени позабытые.
Мишке срочно захотелось уйти вглубь сада и остаться там одному со своими мыслями. «Вот. Вот. Что‑то здесь есть, в этой замеченной мной похожести. Мне это знакомо. Это зацепка за что‑то. За что? Сесть, расслабиться, выпустить щуп, тыкаться, тыкаться в эфир. Я где‑то рядом с чем‑то важным для меня и для них». Возникло ощущение тяжести в затылке. Потом притянулся поток горячей энергии, ударил резкой болью по голове.
– Миша! Миша! Ты где? Миша. Ты зачем прячешься, Миша? Ты напугал меня. Не уходи далеко, пожалуйста. Ты меня слышишь? Миша, что сидишь, как неживой?
– Не называй меня так. Меня не Миша зовут.
– А как же тебя зовут, малыш?
– Я не малыш. Как зовут – не помню.
– Как же мне тебя называть?
– Можно Михаил. Хотя, это тоже неправильно.
– Я буду звать тебя сыном.
– Ладно.
Мишка уже искренне сожалел о допущенной оплошности: «Какая глупость! Зачем же я так?! Маме хватает своих задач. Я же явился помочь! Я вспомнил! Я здесь, чтобы помочь ей. Но в чём? Как болит голова. Надо перестать думать».
Последствия странного разговора не заставили себя ждать. Взрослые что‑то обсудили между собой и стали ещё бдительнее относиться к ребёнку. Их забота с оттенком страха за формирующийся характер мальчика плотным жёлто‑красным покрывалом окутала пространство вокруг малыша. Мир стал будто бы менее доступен. Соприкосновение со вселенной перестало быть непосредственным. Первое ограничение, не связанное с собственным физическим телом, как дополнительное условие задачи, заставило маленького человека сделать своевременный вывод о том, что своё сокровенное надо оставлять для внутреннего использования.
Дед, тем временем, зачастил на заколдованные кочки кружившего его болота. Вставая чуть свет, забирая заранее заготовленные колышки и ленточки для ориентирования на местности, корзину для грибов и флягу с водой, он уходил бродить с намерением выявить допущенные собой ошибки во взаимоотношениях с лесными стихиями.

* * *

В таких глухих местах не часто можно встреть человека. Виктор Владимирович испытывал некую гордость, думая о том, что не ходят в такую глушь люди из‑за собственной трусости, глупости, лености или ещё каких‑нибудь недостатков, кои в наборе его человеческих качеств напрочь отсутствуют. Поэтому он здесь один. «Может, кабанов боятся, может, плутать не хотят, а может, просто лес этот для них не интересен, пустой лес‑то». Мысль о пустоте заинтересовавшего пространства не пришлась по вкусу светлой голове с физико‑техническим складом ума. Самодовольные настроения легко вытеснили чужаков из привычных программ, припасённых сознанием для праздного переосмысления.
Старые, некогда смотрящие строго вверх, сосны, до середины стволов покрывшиеся плесенью, мхами, опятами и поганками, будто от многовековой усталости стали заваливаться, как попало, при первом же подходящем порыве ветра, выворачивая пласты мокрой земли с подгнившими корнями. Вообще, ветрам пробиться сюда так же непросто, как людям. Обычно, ураганные силы лишь гладили по верхушкам плотный игольчатый купол и, не желая гасить свою силу во всепоглощающей тьме, огибали эту кем‑то или чем‑то охраняемую зону по траектории наиболее энергоэкономичной. Лишь молодые и неопытные ветра, в молодости своей не считающие потери, из любопытства или озорства, губя себя полностью или частично, вырывались из массы направленных воздушных потоков под углом, просчитать который не смог бы ни один гениальный физик, чтобы проникнуть в обитель охраняемой тайны. Ветры играли в свои игры. Внизу, на мягких мхах, царила полная, неестественная тишина. Лес своей неподвижностью давно стал похож на театральные декорации. Здесь было царство вечного сумрака, ибо свет бессилен тягаться с предельной концентрацией земного, инертного. Здешний покой имел предельно допустимую концентрацию в физическом мире и потому качественно плавно перерастал в состояние всеобщего застоя. Что‑то действовало затормаживающим образом и на сознание сильного человека.
Возможно, сказывалась обычная усталость. Виктор Владимирович уже десять часов без отдыха обходил таинственные болотные кочки. Возникшее желание присесть, отдохнуть, вопреки привычке выжимать из себя всё до последнего, гнать не стал. Достал «Яву» и закурил, смакуя приятные мысли. Развалившись на удивительно сухой, мшистой горке, довольный собой, играл губами, выпускал клубы дыма разной формы. Тишина. «Одно то, что здесь я один, символично. Я одинок в своей индивидуальности. Я уникален. В некоторых областях конкурентов‑то мне нет». Сигаретный дым в отсутствии движения воздуха зависал в том месте, куда его доставил выдох курильщика. Вокруг лежащего на мхе человека скоро образовалось плотное облако похожее на туман, только нежнее, волшебней. Сквозь эту пелену созерцать величие могучих деревьев стало неудобно. Глаза закрылись сами собой, приятная тяжесть с век сползла куда‑то в мозг.
Это был точно сон. Среди неподвижного леса неожиданно обнаружилась поляна с разнотравьем и родником. В центре поляны стоял человек и смотрел пристально, зло, глаза в глаза: «Сигарету погаси. Торфяники кругом». И, будто желая напугать, мужчина, похожий обликом на благообразного отшельника, стал корчить рожи, превращаясь в омерзительного вида старуху с лицом красным и шелушащимся от болезненных внутренних процессов.
Однако бабка была настоящая. Одной рукой она разгоняла дым, другой больно толкала заснувшую уникальность.
– Ты, милый, сгореть заживо хочешь? Затаптывай, затаптывай скорей! Тщательно проверяя, не осталось ли где тлеющего мха, пристально глядя под ноги, Виктор Владимирович наткнулся на странный след, хорошо впечатавшийся во влажное углубление между пушистыми холмиками. Это был отпечаток большого копыта. Слишком большого, чтобы не придать этому факту значения, слишком рельефного, чтобы списать увиденное на воспаленное воображение или дефект зрения. В десяти метрах от этой находки скакала бабка, смешно занося ногу, прежде чем наступить на огонь. Что‑то нелепое было в её внешности. Виктор Владимирович привычно выстраивал логическую цепочку из мыслей, которые бы объяснили ему собственную подозрительность: «Лицо, конечно, омерзительное, но дело не в нем. Она в длинной юбке! В лесу, куда женщины стараются не ходить без провожатых, в таком дальнем лесу, где людей вообще нет, дама, пусть престарелая, в многослойной юбке позапрошлого века, вязаной кофте, к которой в лесу липнет всякая дрянь, пляшет на болоте, затаптывая огонь! Чертиха! Под юбкой ноги свои козлиные прячет». Этот вывод почему‑то легко вписался в структуру атеистического мышления в прошлом убеждённого коммуниста, ныне философствующего искателя собственной истины. «Под юбку бы к ней заглянуть. Убедиться». Учёным всегда нужны доказательства.
Подойдя к кандидату в ряды нечистой силы поближе, несколько переигрывая от волнения, торопясь схватить нечто в прямом смысле за хвост, пару раз прыгнув по огню для приличия, исследователь дикой природы во всех её неожиданных проявлениях, схватил край тяжёлой юбки и резко поднял её вверх. Юбка была многослойной. Открылся вид только на ситцевый подъюбник.
– Ты чего, милый, сдурел?
– Затлела юбка, думал, сейчас вспыхните.
– Не вспыхну. Я заговоренная. Повторять эксперимент больше не хотелось.
Огонь был побежден. Женщину следовало поблагодарить.
– Не могу представить, что было бы, если бы вы не подоспели вовремя. Спасибо вам. Я ваш должник. Как вас зовут? Кого вспоминать добрым словом?
– Должник, говоришь. Ты б такими словами‑то не бросался. Водички вот дай попить, флягу у тебя вижу. Духота здесь.
Бабушка‑пожарная уселась на мох, как мужик широко расставила ноги и задрала юбки, чтобы проветрить взопревшие телеса. Виктору Владимировичу открылся желанный вид. Комья сине‑красного от лопнувших сосудов целлюлита нависали над старыми рваными галошами. Вид сплошного шерстяного покрытия и копыт, казалось, был бы приятней. Скрывая собственное смущение за суетливостью, пожарник подал своей спасительнице воду. Она отдышалась и представилась:
– Зовут меня Евдокия. Живём мы тут с мужем неподалёку. Лесник он. Сегодня в городе по делам.
«У такого чудовища муж какую роль, интересно, играет? Функции мужа в интимной сфере такие же, как у всех людей? Хотя, я ещё этого лесника не видел.» Наблюдая, как почти беззубый, гнилой рот сосет, причмокивая, воду, одичавший не столь радикально, интеллигент содрогнулся внутренне от брезгливости: «Всё. Воды, считай, у меня нет. Из фляги, покуда я её не продезинфицирую, пить не стану. Пора к дому».
– Спасибо за воду.
– На здоровье.
Повисло ощущение необходимости продолжить разговор. У обычно словоохотливого эрудита не находилось подходящих звуковых вариантов для следования подсказкам интуиции.
Евдокия, потрясая юбками и кряхтя, распространяя тухлый аромат, поднялась на вполне человеческие, хотя и очень больные ноги.
– Дойдешь сам? Или проводить? Куда идти‑то знаешь?
– Да. Хотя.
Солнца на небе не видно за кронами деревьев, да и, кажется, небо в плотных облаках.
– Пойдём, провожу.
Дорога к дому с Евдокией оказалась очень короткой. То ли время быстро прошло, то ли дошли бодро. Больные ноги женщины не мешали ей стремительно передвигаться по болоту. Как крейсер по морским волнам, плавно и величественно, между пушистых холмиков, сметая тяжёлыми юбками паутину с кустов брусники и клюквы, плыла лесная фея, между прочим, рассказывая учёному приметы, по которым сама ориентировалась в этом лесу. Всё вокруг, по мнению женщины, несло информацию людям, давало подсказки и помощь: цвет, высота и плотность мха, окрас коры деревьев, размер чешуй коры сосен, расстояние между болотными кочками, их высота и плотность, характер излучения, энергетические поля, или тонкие тела, самых обычных деревьев.
Последняя тема Виктором Владимировичем воспринималась туго и, бесцеремонно прервав лесную умницу, он задал нетактичный вопрос:
– Сколько же вам лет Евдокия? Вы обладаете прямо‑таки энциклопедическими знаниями. Хотелось бы знать, как долго вы их накапливали. Выяснилось, что бабушке сорок два года. Последние двадцать она собирает травы, делает настои, лечит ими людей, не брезгует заговорами, пользуется водой из чудесного родника, что в глубине леса.
Деликатность интеллектуала дала трещину ещё глубже:
– А себя‑то что ж не вылечите?
– Да липнет всякая дрянь с людей. Не успеваю.
– Ну, спасибо, вывели. Здоровья вам.

* * *

Вечера под Владимиром волшебные. Длинные контрастные тени. Полное безветрие. Воздух живой.
Мишке нравилось сидеть расслаблено, прислонившись к теплой стене бревенчатого дома или к шершавому стволу старого дерева, глядя прямо перед собой, не моргая, не думая. Он любил просто наблюдать. С миром вокруг при этом происходили чудесные перемены. Обычно прозрачный и неподвижный в безветрие, нижний слой атмосферы начинал набухать, расширяться. Видимым становилось внутреннее строение того, что принято в традиционной науке настоящего считать смесью молекул различных газов. Взбудораженный рой прозрачных, похожих на насекомые существ, двигавшихся в вязкой, как кисель, среде по чётким орбитам, и имеющим одновременно небольшую степень свободы, очевидно, являлись частью одной живой сущности, которую люди привыкли называть воздухом. Потом контуры видимых в обычном состоянии объектов расплывались, но не надолго. Затем они собирались вновь, становясь менее чёткими, чем всегда, но зато проявлялись фиолетовые столбы различных оттенков, плотные и неподвижные. Красные и жёлтые шары, медленно скользили между столбами. Кажется, они свободнее проявляют себя в движении вниз и вверх, чем вдоль поверхности земли. При дальнейшем упорном созерцании проявлялся следующий пласт жизни, видимый Мишкой в серебристых и золотых тонах. Более подвижный и населённый, чем первый, этот слой был сложен для наблюдения. Видимо, эта форма жизни менее организована, или её организация сильно отличалась от привычной, к которой адаптирован человеческий мозг. Чем дольше мальчик вглядывался, не имея желания рассмотреть, тем больше проявлялось живых «воздушных» пластов. Скоро становилось трудно что‑либо различить в мешанине накладывающихся друг на друга и взаимопроникающих объектов. Ещё Мишка знал, что для встречи с некоторыми формами жизни достаточно захотеть их появления. Так, если подумать о гноме, то он обязательно придёт, сядет рядом, глядя озабоченно, внимательно, пытаясь понять, зачем его вызвали.
Светлыми июньскими ночами, бывало, мальчик просыпался и смотрел в окно, которое выходило на величественный в своём разнообразии, спокойствии и загадочности красавец – смешанный лес. Сон, упорно утяжеляя веки, всегда пытался перетянуть малыша на свою сторону. Однажды, когда энергия жизни почти белой ночи взяла верх над усталостью тела, Мишка, заворожено глядя на яркую полосу оранжево‑красного неба, лежащего на море оттенков темно‑зеленого по ночному леса, медленно встал и словно притянулся силой своего восхищения к стеклу. Стоя у окна, взахлёб любя жизнь во всех красках, мальчик увидел над лесом группу причудливых огней. Они, светло‑зелёные, жёлтые, голубоватые, будто бы беззаботно играли друг с другом, то зависая неподвижно, то стремительно разлетаясь в разные стороны подобно искрам праздничного салюта. Живые огни умели сливаться в один и уходить моментально, с фантастической скоростью, в даль.

* * *

Игорь Петрович любил преодолевать расстояние от Москвы до дачных участков под Владимиром по ночам. Свободные от машин дороги, безлюдные пейзажи, монотонность езды виделись ему наилучшим отдыхом от работы, жены, любовницы и самого себя. Сегодня торопиться вообще не хотелось. Растягивая удовольствие пребывания в процессе преодоления пространства, наслаждаясь красотой ночи, какая бывает только в июне, и только севернее столицы, главбух испытал стресс, заметив на дороге лишь в десяти метрах перед машиной, словно выросшую из‑под земли, худенькую девушку в джинсах и ветровке. Дама нескромно пыталась поймать машину разведёнными в стороны хрупкими ручками. Длина тормозного пути на сухой трассе позволила Игорю Петровичу поговорить, пусть и на повышенных тонах, но с живой и относительно осознающей реальность происходящего ловчихой, которая в подтверждение серьёзности своих намерений моментально прилипла к горячему и грязному капоту «Москвича» тоненькими пальчиками.
– Ты, что, чума, по колёса лезешь? А если бы я не успел затормозить? Отойди от машины! Пьянь!
Девушка продолжала стоять на месте, опираясь на машину, не меняя позы, глядя перед собой безумными невидящими глазами. Почему‑то страшновато было выходить из машины. И, повидавший на своём веку всякого, умный на фоне среднестатистической массы людей, мужчина предпочёл беседовать с дамой через открытое автомобильное стекло. Высунувшись почти по пояс, размахивая свободной от руля рукой в бинтах, под которыми прятались ещё не приросшие, но крепко пришитые на место, чуть было не сбежавшие от хозяина, пальцы, оскорблённый неуважением к движущейся на скорости около ста километров в час тонне металла, водитель хотел открыть прения по вопросу о роли женщин в человеческом обществе, но не успел. Больная рука и здоровая пока голова, непредусмотрительно‑таки выбросившиеся из машины наружу, оказались крепко сжатыми в тисках чьей‑то недюжей мышечной массы. Вместо речи, почти готовой взорвать тишину сказочной ночи, раздался шипящий стон:
– Твою мать.
– Прости, мужик, но мы едем с тобой.
Правой рукой, открывая заднюю дверь за водительским сидением, Игорь Петрович, досадовал на дурацкий случай и излучал в космос страстное желание жить. Девушка отлипла от капота, села на заднее сидение и открыла переднюю дверь. За тем она вынула ключ из коробки зажигания, заглушив машину. Тески ослабли. Дамочка вышла из машины, села на переднее сидение, по дороге положив ключи от машины в карман хозяину сильных, пахнувших трехдневным потом мышц. Обладатель ключей, убедившись в своём полном контроле над ситуацией, отпустил уже проанализировавшего всю свою жизнь с точки зрения наличия добродетелей и греховных поступков Игоря Петровича и сел в машину за водителем.
– Мне бы очень не хотелось причинять вам, уважаемый, беспокойство. Но у меня нет другого выхода.
Голос приятный, низкий, бархатистый; смысл и интонации сказанного угрозу для жизни не излучали. У главбуха появилась устойчивая надежда на возможность еще немного погрешить.
– Подскажите пожалуйста, что это за дорога.
– …
– Нам надо попасть.
– Я не знаю, где это.
– Хорошо, поехали вперёд. До первого города.
Обладатель успокаивающего голоса и подобных клещам рук протянул вперед ключи от машины, висящие на толстенном пальце. В окончательно успокоившемся Игоре Петровиче стал настойчиво проявляться синдром хорошо известный в традиционной психологии: симпатия и сочувствие жертвы к похитителям собственной свободы. Усугубляющийся желанием попасть скорее под защиту известной обстановки, эффект сочувствия подталкивал к искреннему желанию помочь.
– У меня дача здесь недалеко. Время – два часа ночи. Автобусы не ходят. Поехали ко мне.
Девушка до этого напряжённо всматривавшаяся в темный лес, окружавший дорогу, развернулась к своему сопровождающему и умоляюще затараторила:
– Васечка, давай поедем, Васечка. Я так устала, я спать хочу, пожалуйста, поедем.
– Едем.
Ехали молча. Крутить головой, чтобы рассмотреть попутчиков, горе‑муж и не совсем герой‑любовник, не решался. У недостроенного дома вышел первый, предусмотрительно положив ключи от машины себе в карман, поднялся на крыльцо, соображая, куда бы поместить в неотделанном доме с отсутствием кроватей и других элементарных удобств людей, надеющихся на отдых. Молодая пара оказалась неприхотливой, попросив разрешение спать на чердаке. Это устроило Игоря Петровича по причине удобства наблюдения за перемещениями гостей, так как дощатый настил закреплен не был, и каждый шаг находящегося под самой крышей человека гулко отдавался во всём доме. Однако контролировать бухгалтеру пришлось лишь свои нервы, так как через десять минут весь дом начал передавать разнообразные оттенки богатырского Васечкиного храпа. Заснуть Его Гостеприимству удалось лишь часам к шести утра, а, пробудившись после полудня, на недостроенной веранде он застал за явно затянувшимся утренним кофе свою подругу, последние лет пятнадцать, Викторию Глебовну и ночных нападающих в процессе задушевной беседы.
– Доброе утро всем.
– Гусик, знакомься, это – Марина, а это – её муж, Василий. Они столько интересного мне рассказали! Ты представить себе не можешь, какие они сильные и интересные люди!
– Думаю, что могу.
– Ребята, а это мой Игорь.
Обладательница победоносного имени и в этой ситуации, как всегда, была сверху. Виктория умудрилась расположить к себе гостей, успокоить их обещаниями помочь добраться до дома и выведать все, что мало‑мальски имело значение для её спокойного существования.
Сейчас, при свете дневного солнца, можно было спокойно и подробно рассмотреть тех, кому почти что удалось за две минуты ночного ближнего боя сделать из Гусика философа, воспевающего добродетели. Круглое с мягким детским подбородком лицо молодого мужчины оказалось удивительно добрым, красивым, чуть смущенным ситуацией и всеобщим вниманием маленькой компании. Здороваясь с хозяином дома, встав из‑за стола весь, Василий закрыл своим могучим телом полтора оконных пролёта террасы. Хрупкая Марина массогабаритными характеристиками раза в три отставала от мужа. Выражение больших серых глаз и состояние поджатых тонких губ маленькой женщины было испуганным и напряжённым.
Опуская интимные подробности истории любви и создания содружества под названием «супружество», Виктории Глебовне удалось узнать следующую историю.
Марина и Вася, юные дельтапланеристы, познакомились в Москве, в клубе ДОСАФ, базирующемся на Тушинском аэродроме. Оттачивая мастерство, летали на самодельных дельтапланах над котлованом, именуемым тушинским Ковшом, по дну которого предприимчивые местные жители разбили огороды, разделив наделы заборчиками, сооружёнными из всякой дряни. В возрасте семнадцать лет Васенька начал резко набирать в росте и весе. Скачки массы тела плохо отслеживались беспечным любителем парящего полета.
Может поэтому, а может ещё по другой какой причине, Господу Богу было угодно уронить мальчика на металлическую деталь гаденького заборчика так, что на пару лет спортсмен превратился в неподвижного инвалида. Врачи пообещали пожизненную парализацию нижних конечностей, но полное выздоровление все‑таки невероятным образом произошло. То ли влюблённая Марина вдохнула жизненные силы в переломанное тело, то ли молитвы матери сделали своё дело, то ли упорная работа самого травмированного над совершенствованием больного организма физическими упражнениями и техникой дыхания йогов дала желанный результат. Положительные перемены в состоянии здоровья совпали с изменениями в экстремальном сознании юных друзей и любовников. Оба поступили учиться на вечернее отделение физико‑математического факультета МАИ, устроились работать на Тушинский машиностроительный завод и поженились. От слесаря шестого разряда дяди Вани Василий узнал о необычных существах, обитающих во Владимирских лесах, наводящих ужас на редко встречающихся местных жителей. Рассказы о козлоногих пахли брехнёй и достоверностью одинаково концентрировано. Марина подала идею летней экспедиции во время отпуска. Василий изыскал средства её осуществления. Результаты именно этого путешествия привели девушку ночью на середину шоссе в безумной попытке остановить на скорости автомобиль Игоря Петровича.
– Мы их видели. И слышали. Они были совсем рядом. Экстремальные наклонности хрупкой дамы явно погибали в судорогах воспоминаний о прошедшей ночи.
– Может, тебе почудилось, девочка? Похоже, нервы‑то у тебя расшатаны. За психику жены вступился мужчина, в здоровом состоянии которого сомнений быть не могло.
– С ума сходят по одному. А мы видели одно и то же. И слышали.
– Что слышали?
– Голоса, как завывающие сирены. Этот вой до дрожи пробирает. Мы в лесу всё бросили: палатку, рюкзаки, спальники, одежду, котелок. Бежали в никуда, ничего не соображая, хорошо в болота не занесло, а то бы точно погибли, ночь же, не видно почти ничего. На дорогу когда вышли, рыдали от счастья. Но, машин почти нет, а те, что проезжали, не останавливались.
– Меня такой ужас держал, что не соображала, что делала, как‑то само собой получилось там с вами. Простите.
– Да. Не обессудьте уж. Так вышло.
Игорь Петрович молча переваривал кофе с бутербродами и полученную информацию. За столом просидели до вечера, слушая детали ночных похождений пары, фамилия которой, Сусанины, ненавязчиво оттеняла смысл произошедшего. Виктория Глебовна, казалось, сейчас абсолютно верила услышанному; однако, потом, она между прочим безапелляционно заметит: «От этих фантазёров надо держаться подальше». Мимо ещё не огороженного забором крайнего дачного участка Виктории и Гусика устало и задумчиво шёл Виктор Владимирович. Он только что простился с Евдокией, проводившей до посёлка исследователя, над головой которого уже собирались тучи мыслей, вернее, ментальных полей, спровоцирующие в ближайшем будущем стечение судьбоносных случайностей для него самого и для окружающих его персону людей.
Общительная обычно, Виктория Глебовна, сдержано поздоровалась через окно; Игорь Петрович же, выпрыгнул из‑за стола и трусцой догнал своего давнего знакомца и партнёра по некоторым финансовым операциям.
– Витюша, ты, случайно, в Москву сегодня или завтра не едешь?
– Еду. А что?
– Ребятишек моих не подкинешь?
– Подкину. А что за ребятишки?
– Племянник с женой.
– Хорошо, пусть к семи утра к моему дому подходят.
– Спасибо тебе.
Утром следующего дня, проводив молодёжь до дома на противоположном краю посёлка, дав денег на метро и выслушав благодарственные бормотания, человек, комфортно ощущающий себя лишь наедине с дорогой и финансовыми потоками, неумело молился вслед уезжающей «Волге» о том, чтобы никогда больше не попадать в подобные недавнему происшествию истории.

Глава 2

Ровно за пятьдесят лет до того, как супруги Сусанины чуть не пали жертвой своего любопытства в поисках истины на болотах дремучих лесов северной части России, на станции Павелец, по южному направлению от Москвы, схватившись обеими руками за рано поседевшую голову, скорчившись от невыносимой душевной боли, на свежевыкрашенной скамье для отъезжающих пассажиров сидела посеревшая лицом от ощущения собственного бессилия перед надвигающейся катастрофой Евдокия Кондратьевна Кузнецова. Прошло полчаса, как эшелон, увозящий на фронт спешно мобилизованное мужское население поселка городского типа, начальником на станции которого работал муж Евдокии, впитал в себя вместе с массой разновозрастных солдат семерых из тринадцати её сыновей. Иван Никонорович Кузнецов, бородатый и грозный на вид старик, по сути своей был гораздо мягче и моложе, чем предпочитал, по вполне разумным соображениям, выглядеть. Большой заскорузлой ладонью, цепляя заусенцами пальцев льняную ткань грубой блузки, муж, отец и дед в своём семействе, гладил по неожиданно сгорбившейся и незнакомой спине свою верную, любимую жену и подругу.
– Дунюшка, иди домой, иди, хорошая моя! Мне ещё побыть здесь надо, могу понадобиться, а ты иди, иди, родная. Бог даст – вернутся живыми. Почти насильно оторвав женщину от места, на котором в сердце её вонзилась уничтожающая тоска, Иван Никонорович шёл какое‑то время рядом с Евдокией Кондратьевной, поддерживая под руку, потом заторопился назад, на работу.
В доме большом и светлом, неестественно чистом, с белыми, из некрашеного дерева, полами, где чистота, достаток, трудолюбие и веселье были одинаково почитаемы, всё стало пусто. Ощущалось, как часть жизни покидает эти стены, унося с собой лучшее – радость бытия, любовь и поддержку близких людей, энергию молодых и здоровых человеческих душ. Бешеная струя горечи била и била мощным потоком, разрывая сердце и мозг. Наступившие сумерки добавили чёрных тонов в разрушительное восприятие реальности. Ноги сами несли вон из осиротевшего дома. Ещё на дороге между избами посёлка, ведущей через поле и лес к соседней деревне, Евдокия тихонько начала подвывать, раскачиваясь головой и плечами в стороны, не обращая внимания на следившую за ней дочь, тихонько пробиравшуюся вдоль заборов. Как раненый зверь, в боли своей не видящая света, не разбирая дороги, выйдя из села почти уже в ночь, врезалась босыми ногами в высокое, цветущее разнотравье и по полю тяжело пошла тупо вперёд. К душевной пытке добавилась боль в ногах, исколотых сильной и местами уже сухой растительностью. Что‑то заставило остановиться и поднять лицо к чёрному, звездному небу. Будто чьи‑то глаза из бесконечной вечности бесстрастно наблюдали за судорогами духа в страдающей плоти, ищущего бесплодно нелепыми попытками путь к успокоению. Истерзанная разрывающими изнутри вихрями, толкающими тело во всех направлениях одновременно, она, дошедшая до высшей точки отчаянья, вскинула не чувствующие своего веса, лёгкие руки к Тому, Кого не может не быть. Нечеловеческим воплем, рёвом подстреленной медведицы, защищающей детёнышей своих, содрогнулся свод равнодушных небес:
– А‑а‑а‑а‑а!!! Если ты есть, если ты слышишь меня… я обещаю…
Она надрывно говорила в темноту, обращаясь к далёкому лесу, к полю, об которое изранила ноги, к звёздам и к чему‑то ещё, что ощущалось сейчас так, будто само желало контакта, будто специально привело её именно сюда, подальше от человеческих дел и глаз, ближе к себе. С рвущим горло, надсадным криком, со звуками, потрясающими привыкшие к тишине стихии, мать выдала мощнейший силы разряд собственной, только что рождённой в муках, мысли, пробивая слои навалившихся на неё, убивающих жизнь энергий.
– Я обещаю верить в Тебя свято! Ну, покажи же силу свою! Если ты есть… О, Господь! Если слышишь меня. Помоги! Помоги детям моим: старшему – Коленьке, младшему – Ванюше, средним – Петру, Алексею, Пимену, Михаилу, Андрею! Оставь им жизнь! Пусть будут живы они и здоровы! Пусть доживут они до глубокой старости! Пусть не берут их вражьи пули! Да не коснутся их злые языки! Да не тронут нас болезни и голод!..
Сама не заметила, как перешла в молитве своей на проблемы насущные, сама не заметила, как успокоилась, как ушли из груди в никуда разрывающие на части вихри, как снова выпрямилась сгорбившаяся было по‑старчески, сильная, красивая спина, как голос стал тише и мягче, а поднятые к небу руки медленно опустились на живот и переплелись пальцами. Будто очнувшись ото сна, подумала, что о ней могут беспокоиться дочери и муж, заторопилась назад, но про себя, мысленно, всё говорила и говорила с Тем, Кто может услышать всё.
На дороге стояла дочь. Молча, переглянувшись, женщины взялись за руки, и пошли к дому.
Близился рассвет. Наступало утро субботы, 28 июня 1941 года.

* * *

Годы войны для семьи Евдокии были временем ещё более напряжённого, чем прежде труда, чуткой сосредоточенности к происходящему вокруг и умелого сострадания помощью своей односельчанам. Смерть обошла стороной этот клан, голод не коснулся ни людей, ни скотины; стоявшие три месяца в Павелеце немецкие солдаты не тронули женщин, не разорили дом. Через редких приезжавших в короткие отпуска на восстановление после ранений однополчан до матери доходили рассказы о лихих вылазках старшего, Коленьки, служившего в разведке, о подвигах среднего, Алёшеньки, рвущегося первым в самое пекло. Слушая о детях, поднимала лицо к небу, молилась молча, иступлёно. В самом конце войны Николая контузило, и до глубокой старости он будет разговаривать своим низким, зычным голосом громче всех, почти криком, плохо слыша себя и окружающих. Алексею осколок авиаснаряда раздробит кость ноги, и хромота станет его вечной спутницей. Остальные, возмужавшие и ставшие выше ростом, по возвращении с фронта будут помалкивать о странных стечениях обстоятельств, регулярно помогавших им избежать смерти и ранений. После войны очень быстро вернулось в село веселье летних вечеров тогда, когда после дневных забот, отбиравших, казалось, все силы без остатка, радуясь мирному течению жизни, Николай дрожащими от усталости руками взял старую гармонь, как и мать, ждавшую его терпеливо пять лет. Задеревенелые пальцы заново осваивали забытые движения, плохо слышащие уши с трудом улавливали то, что скоро станет музыкой, ноющее от напряжённой работы тело постепенно расслаблялось, душа отдыхала. На звуки сбивающейся пока в становлении своём мелодии, устало собирались соседи. Вскоре, не обращая внимания на неловкость музыканта, овдовевшие и незамужние, скучающие по мужским взглядам, местные образцы не убиваемой женской природы, то ли в радости, то ли в отчаянье, то ли с мудрым умыслом, то ли в истерике, будто стряхивая с себя мёртвое оцепенение, глядя перед собой не моргающими глазами, начали непослушными от усталости ногами выбивать чечётку. Под окнами большого светлого дома, ритмично, вытаптывая из молодой травы способность расти, стряхивая с себя оцепенение от боли утрат и оковы страха перед завтрашним днём, все более и более уверенно и радостно люди вспоминали умение жить.

– Великий, всемогущий Бог!
Благодарю! Прости.
Прости сомнения в Тебе!
Прости за глупость!
В Обитель Мудрости, прошу, меня впусти!
Прости за светлых мыслей скупость!
Душа моя познала лишь с Тобой,
Желанный, прочный, навсегда, покой!

В деловой и счастливой послевоенной суете разительные перемены в характере матери замечены были не сразу. Голосистая и говорливая, физически сильная и непоседливая, находившаяся всегда в центре местных событий, богохульница, вроде бы, с военными испытаниями и возрастом потеряла былой темперамент. Спохватились лишь тогда, когда с завидной дисциплинированностью, не навязывая никому своих взглядов, одевшись чисто и нарядно, повесив связанные шнурками единственные башмаки на плечо, босая, по православным праздникам и воскресениям, в любую погоду, Евдокия стала ходить в соседнюю деревню, за семь километров, пешком в церковь. Выяснили между собой, что организм матери перестал принимать мясо в любых его видах, да и запах готовящихся мясных блюд она переваривала с трудом. Отметили изменившийся в сторону деликатности лексикон. Поудивлялись, но перечить матери в её новых пристрастиях не стали из уважения к ней и ещё потому, что вообще‑то эти чудачества никому не мешали.
Младший, Иван, смутно ощущающий роль матери близкой к миссии ангела‑хранителя, чувствующий и любящий её больше других, сам стал возить её в храм на когда‑то брошенном немцами, а теперь им восстановленном, мотоцикле с коляской.
После войны, встретив живыми всех детей, умер муж Евдокии Кондратьевны, Иван Никонорович. Она смиренно перенесла это событие, продолжая благодарить Бога за то, что имеет, и читать молитвы, прося Его о помощи детям и внукам своим. Дети постепенно перебирались на заработки в город, обустраивались в Москве, она же продолжала вести своё деревенское хозяйство так же споро, как и прежде: дом поддерживался в чистоте и порядке, ухоженные сад и огород приносили хорошие урожаи, сытые коровки давали доброе молоко. Помогавшие по хозяйству внуки, дивились её неиссякаемой энергии, доброте и чистоплотности. До 1963 года род Кузнецовых разрастался и креп, медленно, но верно оседая в Москве. Восьмидесятилетнюю бабушку Дуню подумывали переселить в город; она приезжала погостить, осмотреться, посильно помогая детям, заботясь о внуках.
Всё в том же июне, месяце пиковой активности солнца, 20‑го числа, в самый длинный день года, помывшись в ванной, одевшись чисто, как впрочем всегда, Евдокия Кондратьевна сидела на кожаном диване в гостиной старшей дочери своей, поджидая задерживающуюся с экзамена по теоретической механике внучку, носящую необычное, любителем поэзии – отцом данное имя, Лаура. Видимо, волнуясь, шептала привычные молитвы, слушала шаги за дверью.
– Лара! Ты?
– Я, бабушка, я!
– Сдала?
– Сдала, бабушка, сдала!
– Слава Богу!
Откинувшись на спинку дивана, Евдокия успокоено задремала. Не открывая глаз, чутко отслеживала шаги внучки по большой, богатой по тем временам квартире, благодарственно молилась и, вроде бы, видела сон. Она стала лёгкой, невесомой и воспарила. Сверху глядя на красавицу и умницу Лауру, перебирающую тетради на письменном столе, почувствовала притяжением великую силу, похожую на её любовь к близким, но гораздо плотнее и чище, мудрую и безусловную. Важность ощущаемого ею взяла верх над необходимостью прибывать рядом с родными. И Евдокия устремилась к той силе. Решение идти в направлении непреодолимо влекущего открыло туннель, озарённый мягким, будто струящимся сразу отовсюду белым светом. Впереди свет был плотнее, насыщенней, ярче и радостней. Счастье от соприкосновения с чем‑то очень знакомым, надёжным, уже бесконечно давно и глубоко пропитавшим всё её существо, лёгкость, устремлённая к источнику света, и уверенность в правильности выбранного направления пробуждали воспоминания о том, как всё это происходило уже ни раз. Набирая скорость движения, почти захлёбываясь от охватывающего порыва восторга, она ворвалась в плотную, слепящую среду, предвкушая приготовленные ей сюрпризы встречающих. Пространство мгновенно расширилось. Лёгкие, светлые фигуры давно ушедших с земли родных, скользя мимо, кружась хороводом вокруг, излучая покой и безграничную нежность одновременно, давали понять, что общение с ними, вопреки обыкновению, будет позже. Медленно проявлялись чуть в отдалении образы старых и мудрых учителей, когда‑то, терпеливо и бережно, объяснявших вечные истины. Евдокия приблизилась к взрастившим её наставникам, оказывая им знак уважения и испытывая истинную радость от встречи.

– Приветствую вас, о мудрейшие! Благодарю за науку и помощь! 
– Приветствуем тебя, благодатная, достойно усвоившая урок! 
– Когда мне прибыть на обсуждение? 
– Когда будешь готова. Пока отдыхай. 

Действительно, именно это было сейчас самым желанным. Умело и быстро создав подпространство так любимых ею цветов и трав с ручьями, с тихим дуновением ветра, она, абсолютно счастливая и спокойная, с прочным осознанием того, что торопиться больше не надо, что будет всё, и будет только вовремя, ушла одна, зная, что никто не помешает ей наслаждаться покоем. Ушла она в тот мир, творцом которого являлась по праву.

* * *

– Бабушка, чай будешь?. Бабушка, ты что молчишь? Спишь?
Лаура склонилась над Евдокией Макаровной. Доброе бабушкино лицо было счастливым и спокойным.
– Ба! Проснись! Ночью спать не будешь!
Девушка потеребила руки старушки, лежащие расслаблено на чистеньком халате, под которым скрывалось дряхлеющее тело. Обычно горячие бабушкины ладони оказались прохладными. Мирно задремавшее тело уже не пробудится к жизни в этой её многодетной, многотрудной и многоопытной форме.

Глава 3

Виктор Владимирович и Лаура Сергеевна Кемеровы возвращались домой из отпуска без особого стремления опять поддерживать своей энергией производственные процессы предприятий, на которых каждый из них, будучи постоянным и верным по натуре, проработали по двадцать пять лет. Новая черная «Волга» с тонированными стёклами на раннем, но уже нещадно палящем, солнце постепенно становилась духовкой. Езда по жаре четверым перемещающимся в направлении Москвы по убитым зимой и до сей поры так и не восстановленным владимирским дорогам на грохочущем по асфальтовым выбоинам автомобиле представительского класса по‑российски, особого удовольствия не доставляла. Через затемнённое стекло Марина с опаской поглядывала на подступающие к самой дороге сосны. Никогда! Никогда она больше не ступит, ни ногой, в эти навевающие ужас вторые сутки подряд в доселе не знавшую страха душу, дремучие леса. Характерная резь и бурление в животе тут же заставили пожалеть о данном самой себе обещании.
– Ой! Остановите, пожалуйста!
Выскочив из машины, вставшей на обочине раздолбанной трассы, стараясь не напрягать мышцы спины и живота, соприкасающиеся с проблемной зоной организма, дабы не спровоцировать преждевременный результат плохого усвоения пищи, усилено работая только сведёнными судорогой чрезмерного тонуса ногами, неестественно прямая корпусом, девушка вломилась в лес, как лось, не видящий преград в период любовной горячки. Первый выход на природу попутчиками был воспринят нормально. Однако, регулярность и увеличение, раз от раза, времени незапланированного соприкосновения компании с освежающими своей желанной прохладой лесными массивами, насторожила не только сердобольную Лауру, но и мужчин.
– Чем же накормили её тётка с дядькой? Слабительным, что ли? Здорова жена‑то, Василий?
– Не знаю.
– С ней часто такое?
– Впервые.
В автомобильной аптечке нашёлся только активированный уголь, более‑менее подходящий в таких случаях, и просроченный йод. В ближайшей деревне раздобыли колодезной воды, в завалявшейся молочной бутылке развели 10 капель йода и влили в обезвоженное специфическим процессом очищения тело. Йод и участие окружающих остановили выворачивающую наизнанку процедуру. Суета вокруг резко занедужившей Марины сблизила ещё час назад незнакомых людей. И, не переварившие полностью свои приключения супруги, почему‑то, слово за слово, поведали паре, возрастом годившейся им в родители, что Игорь Петрович – не дядя вовсе, а просто человек, случайно вывезший их ночью из логова нечистой силы. Лауре Сергеевне стала ясна причина поноса, а для Виктора Владимировича нашлась искомая напряжённо рациональным мозгом версия, способная пролить свет на отпечаток загадочной ноги в сумрачном, мшистом царстве.
– Довели природу экспериментами своими хозяева вселенной. Мутанты по лесам бегают.
Молодых, почему‑то это объяснение не удовлетворило. Но предложить своё объяснение увиденному они не могли, поэтому благоразумно внимали всю оставшуюся до Москвы дорогу рассуждениям головастого учёного о причинно‑следственных связях научных открытий, идеологии их внедрения, морали и нравственности людей, поступками своими втягивающих природу в опасные игры перестроений генетического характера, и явно протестующего катастрофами окружающего мира.

– Надо, чтобы они обменялись телефонами. 
– Как это сделать? 
– Я постараюсь транслировать эту мысль в голову наиболее восприимчивую. 
– Их головы загружены переработкой поступающей от умника информацией. Умник силён. 
– Надо его нейтрализовать. 
– Попробую через энергию осуждения и критики. Думаю, сработает. 

Сработало. При въезде на кольцевую московскую дорогу, назвав сволочью подрезавшего «Волгу» водителя грузовика, Виктор Владимирович ощутил резкую боль в давно беспокоящем его зубе и замолчал. Василий в образовавшейся тишине попытался выдвинуть свою менее рациональную версию относительно существования неизвестных видов существ во Владимирских лесах. Получалось не убедительно, мысли заторможено путались. Лаура вдруг предложила:
– Оставьте нам номера своих телефонов. А я вам наши дам, домашний и мой рабочий. Мы будем каждые выходные на даче. Вдруг кто‑нибудь найдёт в лесу ваши документы и вещи, мы вам привезём и передадим.
– Конечно, запишите, пожалуйста.

* * *

За добротным деревянным столом из плохо струганных досок напротив друг друга сидели мужчина и женщина. Вся грубоватая, до аскетизма простая обстановка избы хорошо сочеталась с внешностью её обитателей. На скамье ближней к печке относительно стола восседала крупная барышня с лицом, покрытым запущенной формой детского диатеза, в многослойной юбке, скрывающей безобразно раздутые больные ноги. Спиной к стене, положив обе руки на изобилующую заусенцами столешницу, голый, как минимум по пояс, явно чувствующий себя неуютно, огромный мужчина, ёрзал на своём месте, создавая шумовой эффект гарцующей лошади.
– Подвинь ещё стол, Евдокия. Хвост в стену упирается, неудобно мне.
– Ничего, привыкай. В ваших тюрьмах‑то места и того меньше. А так, глядишь, вообще отрубят его тебе за художества на чужой территории. Ворча, женщина всё‑таки подвинула скамью, на которой сидела, и встала, помогая передвинуть тяжёлый стол. С грохотом отъехала от стены массивная и лохматая нижняя часть тела смущенного фавна, широко известного в узких кругах под псевдонимом Певец.
Маленькие, премилые рожки были почти скрыты жёсткими, курчавыми волосами. Певец был рыжим. Золотистый завиток на груди и животе, реденькая жёлтенькая поросль на красивых пальцах, плотный медный оттенок хорошо уложенной шевелюры на голове, заднице и ногах. Крепкие, массивные кости черепа были обтянуты светлой прочной кожей так, что, казалось, она треснет, если красивый рот вздумает раскрыться пошире. Говорил он низким, спокойным голосом, почти не шевеля губами, не создавая мимических волнений на лице. «Аристократ, мать его. Элита, голубая кровь», – думала про себя Евдокия.
– Ты о последствиях, когда думать будешь? А если военные вами заинтересуются? Тоже песнями напугаешь?
– Я никого не пугал.
– Мне передали, что люди находятся в шоке от ужаса.
– Я хотел показать им то, что они желали увидеть. Они напугались сами.
– Откуда ты знаешь, что они хотели увидеть?
– От учителя. «Люди, ищущие истину», – сказал великий Хам.
– Так пусть бы и искали дальше. Зачем тебе было вылезать?
– Они мне понравились. Ты же знаешь, Евдокия, мы в нашем мире живем по другим законам.
– Здесь не ваш мир. Ты забыл?
– Скоро настанет период Глубокого Слияния Миров, период всеобщего благоденствия. Люди должны быть к этому готовы.
– Спасибо за трогательную заботу. Но пока позаботься о себе. На ваше присутствие наложено ограничение по времени и спектру излучаемых энергий.
– Это же несправедливо!
– Ты это искателям истины, у которых охоту что‑либо найти отбил, скажи. А по ночам теперь дома сидите.
– Помоги, Евдокия!
– Помоги себе сам – вот это по нашим законам. Если есть люди, которые бояться тебя, должны найтись и те, что будут тебя любить. Тогда я смогу что‑то для тебя сделать.
– Как же это можно осуществить? Тем более в условиях ограничений?
– Ладно. Попробую что‑нибудь придумать.
– А ты, не любишь меня?
– Мы просто сотрудники. Ты должен сделать нечто, чтобы отношения были не просто практичными и рациональными, а нежными и благодарными. Поговорили еще, попили чаю, поели дивных горячих пирогов с картофельной и сырной начинкой. В дверь постучали.
– Открыто.
В избу просунулась ещё одна крепкая, курчавая голова с рогами. На этой голове брови, ресницы и волосы были белые.
– Пора, Певец.
Выбираясь из‑за стола и прощаясь с хозяйкой, фавн неловко прикрывал большими ручищами облезлую, лишённую шикарной шерсти паховую область. «Слава Богу, стыдливости хоть научился», – подумала вслед ему скромная труженица таможенной службы Земли на границе сразу нескольких, теснее, чем кажется некоторым, соприкасающихся миров. Озадачилась добрая женщина. Законы законами, а жизнь во всех её многогранных проявлениях в тесные рамки впихнуть невозможно. Первое, что вполне соответствует земному законодательству, Евдокия искренне помолилась Всевышнему, понимание которого в её гармонично, и правым, и левым полушарием работающем мозге, сводилось к осознанию одновременного существования в многомерной пространственной структуре сил, энергий, действующих каждая в рамках своих уникальных задач, и создающих единый организм, название которому – жизнь. Потом, отдохнув немного от эмоционального в молитве напряжения, вышла из избы на разнотравный лужок, поговорить с гномами, ундинами, эльфами, сильфами, хозяевами леса и болот, дабы заручиться их поддержкой в осуществлении своих замыслов.
На следующее утро, когда по новым, огранивающим свободу фавнов, правилам, группа по рождению своему рогоносцев, с довольным гиканьем выпрыгнула из замаскированного под трясину портала, Певец увидел прибитый к замшелой сосне кусок старой фанеры, на котором коряво было нацарапано «Зайди ко мне. Евдокия». Грустно поглядев в след лохматым и хвостатым задам своих сородичей, ринувшихся на болотные топи играть в свои экстремальные игры, которые и можно‑то устроить только в таких местах, где ещё неумело проникают друг в друга соседствующие миры, заставляя природу корчиться в нейтральных пока мутациях, сожалея о времени, которое придётся потерять, скорее всего, слушая очередные наставления, старший десантной группы попрыгал на своих сильных ногах, пружиня на мшистых кочках, сшибая сухие ветки, в направлении солнечной лужайки с родником.
В охотничьем с виду домике, изнутри с большими кладовыми и погребом, набитыми до верху всякой всячиной, о надобности в которой Певец не собирался интересоваться, не желая провоцировать хозяйку на незапланированные инструктажи, на скамьях и столе были разложены брюки, спортивные штаны и даже украинские шаровары различных размеров.
– Это что ещё? Евдокия, матушка наша, пощади!
– Кабы была бы матушкой вашей, я бы не так вас воспитала хвостатых. Попрыгунчики болотные! У матушек‑то ваших времени резвиться нет, а вам дня на игры мало. Прикройся, сто раз говорила, не тряси безобразием, нормальных женщин этим не соблазнишь, а распугаешь.
Соорудив срочно защиту из рук, как футболист на поле в стенке перед пенальти, ссутулившись, чтобы не задевать рогами за потолок, не знавший ранее силы эмоции справедливого гнева, молодой и красивый по меркам своего, да и близлежащих миров, экземпляр чуть‑чуть побулькал невнятно органами, обычно создающими зычные звуки.
– Не пыхти, не пыхти! Одевайся лучше.
Решив, что себе дороже выйдет возражать, проще будет на деле женщине, тем более земной, показать неразумность её предложения, развернувшись к даме лохматыми ягодицами, разделёнными толстым упругим хвостом, выбрал брюки, что пошире. Подпрыгивая неумело на одном копыте, вторым с третьего раза попал в штанину, но, то ли движение оказалось слишком резким, то ли брюки старыми, копыто порвало ткань, сразу организовав широкий слой бахромы на колене.
– Вот козёл! Вот разум вселенной в твоей голове есть или нет? Сядь!
– По вашим законам осуждение запрещено.
– Так я не осуждаю, а констатирую факт. Поучи меня ещё!
Поставив в центр свободной площадки перед печью добротный, срубленный мужем табурет, Евдокия подтолкнула на него хвостатого гиганта. Морщась от запаха шерсти и вида предметов особой гордости лишь начинающих в становлении своём мужчин, как заботливая мать на двухлетнего ребёнка, носительница преимущественно женских энергий своим человеческим телом с трудом надела на мужскую особь мира фавнов шелковые синие шаровары. Упругий, не желавший прятаться хвост пришлось пропустить между ног и привязать рядом с достоинством к специально для этого повязанной на талии верёвке.
– Как я передвигаться‑то буду? Натрёт же хвостом! Неудобно! Ты что надумала, хоть, расскажи.
– С людьми пообщаться вам надо. Может, что сделать полезного удастся для них, а там, глядишь, и расположится кто‑то к вам искренне. А с такими крупами обросшими вам собеседников найти будет трудно.
Говорила Евдокия неуверенно, потому как вид огромной нижней части с непривычным человеческому глазу строением ног, да и скелета в целом, вряд ли намного увеличивали вероятность благополучного исхода знакомств. Певец довольный наблюдал сомнения, которые излучались солнечным сплетением человеческого тела. Он был уверен изначально в глупости этой затеи. Авантюризм не в почёте у твердолобых с массивными костями черепа существ.
– Благодарю тебя, верная слову своему женщина, за попытку помощи. Это зря он, напыщенный из‑за гордости своей за недюжий ум, успокоившись, перешёл на поэтически‑официальный слог. Самое для него интересное только начиналось.
– Женщина, говоришь. Снимай штаны!
Хотя эта стареющая фея не возбуждала в молодом теле сладострастное брожение, Певец был готов скрепить дружбу между мирами своим посильным участием и на этом фронте.
– Мне говорили, что у людей принято для обольщения использовать одежду, но я не знал, на сколь это и вправду эффективно!
– Вот козлиная голова! Юбку мерить будешь.
Сгорая от унижения и обиды, но движимый надеждой заработать прощение старейшин и снова гонять с гиканьем по болотным топям привидения своих сородичей в ночное время, что гораздо острее по ощущениям и полезнее по результату, самоуверенный болван влез в юбку. Крупные габариты бедер Евдокии пришлись как нельзя к стати. Тяжёлые широкие юбки скрыли все архитектурные излишества и подвижный, нервно стучащий по полу, сильный и гибкий, тюннинг с волнистым кокетливым завитком на кисточке.
Рубашка мужа с короткими рукавами, припрятанная Евдокией, как подарок на день рожденья любимому, которой попытались прикрыть верхнюю часть тела начинающего альтруиста, погибая на могучем теле, жалобно сморщилась в подмышках в попытке застегнуться хотя бы на самую нижнюю пуговицу. От мгновенной смерти её спас синтетический состав и только‑только появившаяся мода на стрейч. Обтянув шикарные плечи и спину, сомкнувшись‑таки над пупком, она не смогла скрыть золотистую лохматость, вполне сексуально, но не по‑женски, украшавшую грудь. С большим сожалением глядя на неузнаваемо растянутый подарок, женщина ещё больше расстраивалась от того, что для осуществления задуманного придётся ей обшивать всю эту лохматую и рогатую команду, тратя своё время и деньги. В последней попытке избежать участи швеи‑мотористки на производстве парашютов, запасливая хозяйка вытащила из складского помещения ворох свитеров, выбрала какой побольше, и предложила рыжему, который сам того не подозревая, принимая её заботу, постепенно превращался из сотрудника по делам контактов между мирами в верного, любящего друга.
– Лето на дворе, а ты мне свитера суёшь.
– Так у вас же адаптация к климату любому молниеносная.
– У нас‑то адаптация, а у вас должна быть ещё и конспирация. Летом, в жару, по лесам в юбке и свитере. Это не вызовет подозрений?
– Не должно. Я всегда так хожу.
– Помнится, тот, которого мы спящим в лесу в огне нашли, фонил недоверием к тебе.
– Это я, наверно, болтнула лишнего.
Свитерок сидел миленько, правда рукава его доходили лишь до локтей модели, и возможность дышать отсутствовала от тесноты: двойной ворот из хорошо растягивающегося трикотажа удавкой впился в основание шеи, обхват которой в полтора раза превосходил размер головы рогоносца. Огорчённо вздохнув, Евдокия нашла старую сантиметровую ленту, принесла большую тетрадь, которую держала для учёта содержащихся на своём складе лекарственных растений, и, набросав на последней странице контуры человеческой фигуры, сняла с фавна мерки. Старая ножная швейная машина марки «Зингер» была добыта из неиссякаемых запасников охотничьего домика, который изнутри оказался раз в пять просторнее, чем выглядел снаружи, там же нашёлся рулон доисторического льняного полотна. Певцу и команде было наказано отращивать волосы.

* * *

Игорь Петрович храбрецом не был, у него были другие достоинства: умение почти всегда казаться спокойным, что провоцировало окружающих на уважение к его персоне, и способность нюхом чуять целесообразность финансовых операций, что давало возможность заработать и ему самому, и благодарным партнёрам. Но сейчас эти качества явно были не к чему. Самому себе казаться спокойным в дремучем лесу резона не было, деньгами здесь тоже не пахло. Когда понял, что заблудился, главбух разнервничался на полную мощность.
– Ау! Ау!.Мать моя – женщина, да что же это такое! Мамочка!
– Да‑да, сын мой.
Говорившая басом, странного вида молодая женщина стояла, прислонившись к огромной сосне. Руки скрещены на груди, голова в ситцевом платочке, из‑под которого торчала рыжая чёлка, кокетливо склонилась к плечу. Барышня комплекции тяжеловеса – борца в юбке до самой земли словно заигрывала. Игорю Петровичу стало стыдно.
– Я здесь маму свою ищу. Она заблудилась.
– Хотите, поищем вместе.
Молодуха явно замыслила недоброе. Пусть пахло не финансовой сделкой, но натренированная интуиция подавала подсказки, однозначно трактуемые сознанием, – соглашаться не стоит.
– Спасибо‑спасибо, я как‑нибудь сам.
– Со мной будет быстрее.
Да что это, в самом‑то деле?! Настырность большой красивой дамы отдавала насилием. Рыжая сделала огромный шаг в направлении одинокого мужчины, и страх с новой силой овладел Игорем Петровичем.
– Пожалуйста, не трогайте меня – я импотент.
– Правда?… Как печально.
От женщины повеяло искренним сочувствием.
– Хотите, вас вылечат?
– Нет!
– Вы не правильно поняли, видимо. Это не больно. Здесь недалеко есть избушка, там бабушка живёт. Это необычная бабушка, она травками и заговорами людям помогает. Пойдёмте, я вас провожу.
От азарта и нетерпения живой и более подвижный, чем руки Певца, хвост слишком заметно стал шевелиться под юбками и случайно вынырнул своей кисточкой. Рассказ про бабушку, живущую в избушке среди дремучего леса, большой хвостатой, судя по поведению, внучкой, спровоцировал ска‑чёк давления вниз на столько, что сознание Игоря Петровича отправилось искать его храбрость.
Очнулся бедолага в избушке Евдокии, куда доставил безчувственое тело могучий фавн. Над пришедшим в себя человеком склонились два лица: одно уже знакомой чертихи, другое бабкино, видом красной шелушащейся, с болячками, кожи организовавшее вторичное отключение сознания.
– Говорю, я здесь не при чём. Вот, видишь, опять. Больной весь какой‑то.
– Что делать‑то с ним? Зачем ты его сюда приволок? Надо было вынести из зоны и оставить.
– Я думал, ты его вылечишь.
– Насильно никого не вылечишь. Неси обратно.

* * *

Приезжающий на дачу теперь, по окончании отпуска, только по выходным Виктор Владимирович не имел возможности много времени тратить на обходы любимых им мест. В болотистые места он заходил не часто, но в этот знаменательный день, когда они с супругой переступали двадцати пяти летний рубеж совместной жизни, утренняя прогулка затянулась. Его опять немыслимым образом водило по болотным мхам. То ли мысль найти в дремучих лесах вещи, в испуге брошенные Сусаниными, то ли желание самому увидеть козлоногих с пронзительными голосами, то ли ещё что‑то вовлекло, прямо‑таки втянуло, на пёструю лужайку с охотничьим домиком, перед которым новая его знакомая Евдокия беседовала с группой крупненьких девушек.
Сама по себе не дюймовочка, женщина смотрела снизу вверх на выстроившуюся перед ней шеренгу из пятерых почти одинаково одетых в длинные до земли юбки и кофточки с рюшечками на груди, кровь с молоком, грандиозных пышечек. По‑матерински заботливо поправляя чёлочки, выбивающиеся из‑под платков, казалось, она давала последние наставления перед каким‑то важным делом. Виктор Владимирович искренне был рад этой встрече.
– Здравствуйте, уважаемая! Какое счастье в трудный момент опять увидеть свою спасительницу! Это дочери ваши?
– Да… Здравствуйте!
– Похожи! Одна стать с матерью.
Всегда уважавший женскую полнометражность, устав наблюдать собственную худосочную дочь, полным восхищения взглядом гость отдавал должное взращенным на природе роскошным фигурам:
– Хороши!
Так как инструктаж по общению с обывателями ещё не был закончен, шеренга молча отвешивала приветственные поклоны, боясь раскрыть рот. Оправившись от неожиданности, мысленно поблагодарив расторопную лесную братию, добросовестно подтягивающую к племени фавнов кандидатов в их друзья, фея показала в улыбке гнилые зубы.
– Вы опять заблудились?
– Представьте себе, да!
– Представляю‑представляю. Чаю, может, хотите?
– Может и хочу, да домой пора. Праздник у меня сегодня, годовщина свадьбы.
– Поздравляю‑поздравляю. Проводить, может?
– Вот это было бы кстати!
– Ну, что ж, мы как раз с девочками в село в магазин собирались, пойдем. Евдокия сделала в сторону новоиспечённых девочек жест, который должен был означать, что урок будет практическим занятием. Фавны поняли верно одно, что имеет смысл не отставать, и, путаясь в юбках, как стреноженные, поплелись за ловко уводившей вперёд любопытного учёного, авантюристкой. В дачном посёлке магазина не было. Что вообще делать в сельском магазине такой командой, тоже вопрос, но Виктор Владимирович, памятуя о конфузе с задранной юбкой, не стал позволять себе излишнюю подозрительность.
– Вы давно здесь живёте, уважаемая, знаете всё о происходящем вокруг. Скажите, вы не встречали случайно существ, похожих на мифических сатиров? Или следов каких‑нибудь подозрительных?
– Случайно не встречала. Все случайности по большому счёту закономерны. Мы встречаем лишь то, что желаем встретить. А следов в лесу странных хватает. Палатку вот нашла с рюкзаками, документы там, деньги.
– Правда?! Как хорошо! У меня есть телефоны ребят, что здесь вещи забыли. Я могу им всё передать.
– Не стоит.
– То есть как? Я не понял. Почему?
– Бюрократия везде. И у нас, в лесном хозяйстве тоже. Вещи нашёл мой муж, когда был при исполнении служебных обязанностей. Найденное поставлено на баланс лесничества. Чтобы списать имущество, нужна личная подпись хозяина. Хозяевам вещей придётся приезжать к нам для опознания и изъятия. Такие вот дела.
– Как странно. Ну да все равно, главное, что нашлись документы. Интуитивно фея чувствовала, что имеет смысл заманить к себе напуганных Певцом людей, однако, что дальше делать с такими психически расстроенными конструкциями, пока ей не было ясно, но там видно будет.

– Пятеро гостей таможенной зоны покидают её территорию. 
– Вижу. Их сопровождает сотрудник терминала. 
– На их пребывание и передвижения наложены ограничения. 
– Не нуди. Всё пока по закону. 
– Именно, пока. Не нравится мне всё это. 
– Надо дать им возможность рискнуть. Там на месте всё видится по‑другому. 
– Я обязан доложить старшим… 
– Валяй. 
– Поставь пока заграждение. 
– Хорошо. 

Это был Тел, многоопытный весёлый дух, находящийся при исполнении своих добровольных обязанностей, заключающихся не просто в курировании малоопытных существ, как обычно, а в контроле над территорией, кишащей переходными процессами работающих порталов, полной перемещающихся объектов природы отличной от человеческой и притягивающей тайнами своими сильных людей, наблюдение за которыми полностью или частично снято ввиду приобретения последними некоторых степеней свободы. Он с удовольствием использовал свои авантюристические энергии и ценил их присутствие в других сущностях. Именно поэтому старейшины и предложили ему на выбор несколько сложных своей энергетической насыщенностью, но вполне мирных зон, для творческой работы. Тел не сомневался в том, что его видение ситуации с проникновением нетипичных форм жизни в мир людей будет поддержано кураторами. Однако и мнение напарника своего, педантичного в отношении к законам вообще и замечаниям старших в частности, строгого и справедливого Гена, весельчак и любитель играть на грани фола не уважать не мог. Заграждение в виде энергий, к которым гости загадочного леса адаптированы не были, немедленно появилось на пути пятёрки хвостатых и рогатых дочерей давней подруги, бывшей ученицы Тела, Евдокии, известной больше в кругах наблюдателей, как дух по имени Кирун.

Глава 4

О, божественные краски чистого света! Не торопясь переходить к следующему цвету, счастливая, расслабленно отдыхающая Натсах, оставившая тихо и мирно тело Евдокии Кузнецовой, созерцала оттенки фиолетового. Созданный ею мир был полон волшебных цветов различных, порой чрезмерно причудливых, форм. Как не хватало ей там, на Земле, энергии времени! Здесь, добирая упущенное, она предавалась любимому, как выяснилось теперь, занятию всей своей многоуровневой жизни – разведению цветов. «Дорогие мои, красавцы мои, чисто райское украшение!», – порой нашёптывала она, ощущая себя здесь, в обители энергий бесплотных, женщиной больше, чем в физическом теле с наличием атрибутов, призванных провоцировать эту специфическую направленность вихрей энергии жизни.
Только здесь она заметила, что на Земле фиолетовый цвет встречается реже, чем любой другой, только здесь почувствовала, как не хватает её структуре именно этих вибраций. Натсах восстанавливалась, одновременно создавая дыры в полях, которые ещё соединяли дух её с телом Евдокии Кондратьевны.

Насыщенный и искрящийся, тёмный и светлый фиолетовый плавно переходил в многообразие синего, за которым последуют всевозможные варианты голубого. Радуясь цвету придающему формам особую символичность и смысловую наполненность, ощущая себя счастливым ребёнком и мудрой женщиной одновременно, Натсах как будто споткнулась о голубой цвет земного неба. Гордый формой и трогательный в своей голубизне небесный лотос напоминал мягко, но настойчиво о тех состояниях, которые возникали после приступов отчаянного страха тогда, когда глаза поднимались к небесам в порыве найти поддержку у неведомых сил. Отдохнувший дух мгновенно сбросил очаровывающий красотой и многообразием сад в сферу пространств для отдыха и релаксации. Пора за работу. Натсах устремилась знакомыми коридорами вихрей к полевым структурам, назначение которых – наблюдение за происходящим на Земле. В многомерном пространстве, функционирующем всеми своими структурными единицами, как пеленгатор и наблюдатель, среди постоянно растущего количеством и качеством многообразия ярусов, она быстро и безошибочно нашла нишу, ожидавшую её восемьдесят земных лет. Торопясь и несколько комкая приветствие, воздала сущность желающая наблюдать должное сущности предоставляющей такую возможность. Пространство наблюдения узнало её и раскрылось навстречу потребности духа знать происходящее той глубиной, которая достаточна для решения задач уровня Натсах. Ниша, настраиваясь на вибрации озабоченной сущности, преображалась, становясь хрустальной сферой с экраном в центре. По многоопытности своей даже без досконального анализа прожитой жизни Натсах осознавала, что выжать большего из материй Евдокии Кондратьевны, чем получилось у неё, почти невозможно, что она молодец, и плотные миры успешно преобразовывались под её натиском в сторону жизни и света. Однако та же многоопытность и подсказывала необходимость заглянуть вперёд, дабы осознать результат во всей его полноте.
Настраиваясь на каждого из сыновей Евдокии Кондратьевны, просматривая мысли и чувства их в момент похорон тела матери, она заметила, что искренняя любовь детей лишена боли утраты, а лишь светится нежной благодарностью и грустью. Она поняла, что воспоминания об усопшей станут пробуждать философские настроения и никому не будут рвать душу, а наоборот, вызовут улыбку и успокоение. Да, она молодец. Откуда‑то сквозила неудовлетворённость. Натсах решила пролистать события жизней своих детей в нескольких наиболее вероятных направлениях их развития. Оказалось, судьбы лишь двоих сыновей и одной дочери можно было назвать относительно счастливыми. Три дочери заканчивают жизнь одинокими, никому ненужными, больными старухами; четверо сыновей превращаются в спившихся зануд, досаждающих жёнам и детям одним лишь своим бестолковым присутствием. Общения между постаревшими детьми, а тем более их семьями, становятся редкими и бесполезными, дающими лишь материал для сплетен родственникам или пустой кухонной болтовни. Как же так ну, как же так? Неужели все усилия были нужны только ей одной?
Зависнув над управляемым её мыслью экраном, Натсах листала и листала варианты судеб своих учеников. Она была рядом с семнадцатью своими подопечными, выпросив у старейшин такую редкую возможность, надеясь преподать через кровное родство на Земле сразу всей группе урок взаимопомощи и любви. В её присутствии, казалось, опыт был успешным, но после смерти Евдокии что‑то разрушило мощь родовой структуры. Анализировать, очевидно, будет необходимо многое; помощь старших ей, скорее всего, понадобится вновь. Как трудно, почти невозможно, учесть все возникающие на пути человека влияния постоянно усложняющихся в своём развитии многообразных, разнонаправленных сил.

* * *

Обсуждение последнего опыта жизни Натсах на Земле происходило в присутствии только троих, наиболее ей близких по многотрудному, длинному пути созревания, наставников. Обычно в таких ситуациях принимающие облик мудрых старцев, в этот раз старейшины не утруждали себя театральным структурированием полей под удобоваримое восприятие младшей развивающейся сущности. Они могли оставаться постоянно меняющимися по форме внутри своего стабильного по уровню высоких частот содержания.
Младший друг давно шёл к истине и заплатил большую цену, чтобы приблизиться к ней. Признаком великого доверия к тому, кто стремится войти в обитель мудрости, является отсутствие игр в охраняющие ум от перенапряжения благоприятные впечатления.
Натсах оценила степень доверия к себе, в ответ позволив несколько дольше принятого ранее времени посозерцать мягкие плавные перестроения мироощущений своих наставников. Тот, кого ранее она называла Хором, был абсолютно узнаваем ею под новой оболочкой из струящейся водной глади. Бывший для неё ранее темпераментным смешливым дедком, Саур проявился бравым мушкетёром, постоянно меняющим цвет своих глаз, размер талии и форму поясов. Последний старец, обычно самый молчаливый и мягкий оказался головой прекрасной, явно сказочной, женщины. Волосы на голове феи трепетали от неощутимого ветра, выражение нежного лица казалось несколько печальным. Натсах так и не выяснила за их длинный совместный путь имени этого проявления, но всегда безошибочно чувствовала его приближение и узнавала влияние.
– Я приветствую Вас, о Мудрейшие! Примите благодарность мою за постоянную помощь и внимание! Примите благодарность мою за Ваше доверие в степени проявленности. Не могла и мечтать видеть Вас такими открытыми.
– Кто же мечтает о лишних заботах, милая девочка? Увидев реальность, ты приобрела дополнительный груз. Но ты справишься.
Это сказал Хором, успевший стать спокойным озером, в обрамлении тростника. Два долгих, по 170 земных лет, воплощения подряд жил он отшельником под городом Муромом, в лесной тиши набирая опыт по управлению энергиями природных стихий и властвуя над собственными человеческими страстями. Две эти трудные и радостные успехами своими жизни сроднили сущность волхва через работу у озера с сущностью водной стихии на столько, что расслабленный и отдыхающий, он чаще всего окунался именно в эту форму земного бытия. И было что‑то ещё, очень далёкое, но важное, связанное с водой. Натсах не знала этого раньше. Сейчас понимание особенностей жизни наставника просто вошло в неё естественно и мгновенно. Мироощущение Хорома было лишено полярностей вообще и половой принадлежности, в частности.
Саур очевидно тяготел к мужским энергиям, проявляя, однако, женскую кокетливость и суетливость в нюансах поведения, компенсируя тем самым проявившиеся предпочтения.
А самая скрытная сутью своей волшебная голова феи дала прочувствовать себя лишь на уровне благосклонности к намечающемуся выбору ученицы. Натсах нравилось быть женщиной‑матерью. Эта роль когда‑то была близка и наставнику. Имени своего он опять не уточнил, однако, меняя выражение прекрасного лица, произнёс:
– Вливаясь собой в умы людей, проникая в разум событий, транслируя энергию просьбы твоей по всем имеющимся во власти нашей каналам, мы изменили судьбы некоторых детей Евдокии Кондратьевны против волевого направления собственного их выбора. Ты отчаянно смелой была в попытках воздействий. Ты взвалила ответственность за величину отрезков времени на Земле для детей и учеников на свои энергии. Это решение похвально. Но ты видела результат. Для половины ведомых тобой дополнительное время пребывания в условиях, к которым они ещё не готовы, дало генетическую деградацию собственных тел и засорение гнилостными флюидами окружающего их пространства.
– Я поняла это, о Учитель! Своими усилиями я восстановлю порядок в возникшем хаосе структур опыта разрушительного воздействия времени.
– Не сомневаемся в этом. Нами замечены недоработки в привязанностях к стабильности процессов. Подумай над этим. И ещё, поразмысли над следующим. Род большой и плодовитый. Он растёт только вширь, а не вверх. Подумай, как обеспечить толчок духовному развитию этим генам. Молчащий до этого, лишь меняющий позы и местами окрас, Саур активизировался:
– Можешь обращаться за помощью ко мне. Не стоит изобретать велосипед, когда подобного рода технологии уже отработаны. Девочке‑паиньке подвести, подловив на чём‑нибудь самом проблемном, красивого, но с грозной программой паренька. Любовь, ощущение судьбы, потом какая‑нибудь трагедия и все прозрели, пошли по крутой лестнице вверх, если выжили. Хотя, ты можешь найти свой способ.
Разговор постепенно перешёл в подробный разбор успешных решений. Все трое акцентировали внимание Натсах на удачно настроенном Евдокией канале с христианским эгрегором. Заботливая в земных трудах мать, вспоминая соединение своё в молитвах с Христом, с Николаем‑чудотворцем, с Богородицей, с Пантелеймоном‑целителем, переживая ещё раз наступавшие после молитв состояния, спросила:
– Как поблагодарить мне того, кого на Земле называют Христом?
– Просто подумай об этом. Когда придёт черёд необходимости вашей беседы, тогда ты сможешь сделать это непосредственно в пространстве обмена мнениями.

* * *

Натсах сидела в своей нише пространства наблюдений. Она любила здесь работать одна. В этом же пространстве существовали поля для групповых контактов наблюдающих сущностей с развёрнутыми в земном времени событиями. Уставшая от анализа своих решений в теле Евдокии, она не торопилась в своё любимое подпространство цветов. Что‑то удивительно резко поменяло её представление об отдыхе. Не отходя от рабочего экрана, она соорудила себе удобный, из материала похожего на земную кожу ягнёнка, диван и, развалившись на подобии мягкого земного ложа, тупо созерцала сферический купол своего убежища. С проработанными ситуациями отваливались женские эмоциональные пристрастия. Обычно кажущаяся прозрачной, хрустальная толща отделяла нишу наблюдателя от соседних так, будто висела в бесконечной светлой вселенной одна‑единственная, неподвижная и надёжная. Расфокусированное восприятие Натсах изменило плотность купола. Чёткие границы между коридорами и соседними рабочим комнатами исчезли. Она стала видеть перемещающиеся с различной скоростью силуэты. Разноцветные и разнокалиберные, сосредоточенно торопящиеся и праздно скользящие, передвигающиеся вниз, вверх и в направлениях самых неожиданных, в мгновенно проявляющихся и исчезающих коридорах, духи по нуждам своим попавшие в пространство наблюдений, проплывали мимо, не замечая Натсах. «Я, вроде бы, не собиралась это смотреть», – про себя удивилась она. Видимо, умное пространство играло свою игру. Сосредотачиваться, устраняя эффект полной прозрачности, не хотелось. Фигуры работающих в пространстве просмотра событий безразлично огибали прозрачную сферу. «Ну, и зачем мне это нужно?», – этот вопрос после обязательного приветствия был задан сущности, носительнице энергий кабинетов контроля над Землёй. Вместо ответа Натсах увидела знакомого духа по имени Тел. Прижавшись к хрустальной поверхности ниши с кожаным диваном, Тел взглядом испросил разрешения на вход и, получив его, проник внутрь, мягко опустившись на ложе рядом с хозяйкой помещения.
– Приветствую тебя! Давно не встречался с тобой, с тех самых пор как знал тебя лишь Натом. Слышал, что ты теперь Натсах.
– Приветствую тебя!
Прозрачность купола исчезла. Обоим стало понятно, что их встреча кому‑то нужна.
– Видимо, мы способны быть полезны друг другу. Расскажи, Тел, чем занимаешься ты в этом поле.
– Я направлялся в свой наблюдательный кабинет, встретил Гена, с которым мне предстоит работать, переключился ненадолго на разговор и сбился с пути. Вдруг, проявилась ты. Над чем трудишься?
– Как бы тебе объяснить… Думаю, получится лучше, если ты сначала расскажешь о себе.
– Я собираюсь лет триста земных отдохнуть от воплощений.
– Так ты уж пятьсот, как не воплощаешься, не меньше!
– Неужели так заметно?
– Мне заметно.
– Я привязан к одной зоне Земли. Её называют квадратом 2543. Там интересные контакты между мирами намечаются, не могу пропустить, не участвуя.
– Воплотись там, и два вопроса закроешь разом.
– Нет. Поздновато. Да и мой ученик там в самом центре событий, Кируном зовут. Ему очень непросто. Нахватал на одну жизнь проблем! Целитель, женщина, контактёр, связной.
– Зона 2543 – это Россия?
– Да. Владимирская область. А что?
– Моя внучка по последней родовой ветви там скоро бывать будет часто: они с мужем в лесах под Владимиром участок дачный возьмут. Муж её любитель природы, расположенность к контакту с духами имеет, учёный, генетика хорошо мутации поддаётся.
Оба одновременно прильнули к экрану.
– Вот они. Вот внучка – Лаура, вот муж её – Виктор.
– Интересные экземпляры.

* * *

Совместный проект по внедрению в квадрат 2543 на Земле интересов рода Евдокии Кондратьевны и дальнейшего развития таможни, контролируемой Телом, обсуждался большой аудиторией. Кроме известных Натсах Саура и Хорома здесь присутствовало около ста незнакомых старейшин и шесть духов структуры, вообще непонятной уровню, проходимому Телом и Нат. Старейшины были обличены все в формы старцев, шесть неизвестных на человеческих с виду головах имели по два отверстия над ушами, из которых тонкими струями будто бы утекала энергия. Строения нижних этажей форм всех присутствующих в круглом, с расширяющимися по мере надобности границами зале, были скрыты под балахонами, теряющими очертания к низу. «Видимо, наша ситуация подходит для обучения очень многих.» Познавшая на своём опыте достаточно, чтобы ничему никогда не удивляться, Натсах вышла на середину приготовленной для выступающего площадки.
– Приветствую уважаемое собрание старейшин! Приветствую гостей и сотрудников нашего мира! Я, дух, зовущий себя с благословления Высших, Натсах, благодарю интересующихся моими задачами за проявленное внимание и желаю, чтобы решение этих задач было одинаково интересно и полезно всем здесь присутствующим. Перехожу к изложению сути задачи. Мною была предпринята попытка преподнести опытным путём урок курируемой мной группе Сущностей. Я, воплотившись физиологической матерью своим ученикам, по имени Евдокия, помогла семнадцати детям её прожить долгую, по ситуации того земного времени, жизнь. Генетический код этих людей настроен на любовь к ближнему и взаимопомощь. Однако, столкнувшись с практикой наложения энергий милосердия и сострадания на ближнего своего в условиях прохождения многими лишь ступени набора сил разного качества, выяснилось, что даже большое количество мыслящих аналогично ментально‑астральным материнским полям мужчин, не смогли удержать прогрессивные для своих душ идеи, не успев сделать их своими, по причине сильнейшего влияния ментально‑астральных планов женщин, находящихся в непосредственной близости и не имеющих собственных стабильных установок на любовь. Войны и разрушения, дающие столь необходимый в жизни опыт стойкости, нынешний уровень человеческой цивилизации в целом предпочитает приносить и в свои родовые кланы, благо в основном лишь на астральном уровне, но тем самым переполняя разрушительными энергиями подпитывающие поля. Я не учла силы влияния уставших от одиночества и напряжения женщин. Близкие Духом носительницы женской биологической структуры по привычке продолжали бороться за своё понимание счастья при наличием зациклившихся без контакта с Высшим программ. Женщины часто ощущают своим только нужного мужчину, не принимая во внимание создавшую и поддерживающую его родовую структуру. Имело бы смысл в целях поддержания рода воспитывать и женщин потенциально способных войти в его состав. Для этого удобно иметь кандидатов в жены сыновьям рядом, в пределах ментальной досягаемости. Однако, во избежание синдрома диктаторства, матерям, не прошедшим одновременно уровни и Силы, и Любви, такое не всегда возможно доверить осуществлять в сегодняшних условиях на Земле. Генетика в процессе набора жизненного опыта совершенствуется под влиянием любящего сердца и деградирует под действием агрессирующих собственнических программ. Проработка уровня Силы без собственничества невозможна. Однако, влияние собственнических идей и энергий, в обсуждаемые времена слишком значительно и распространено всеобъемлюще. Это является серьёзным барьером для наших программ быстрого продвижения по индивидуальным путям к всеобщей любви. В наши задачи не входит обсуждение отработанных религиозных схем. В данной мне ситуации открылась уже весьма успешно практикующаяся возможность скачкообразного расширения мировоззрения и, как следствие, вход в сферы более высоких энергий. Учитывая трудности, возникающие на физическом уровне во время тяжёлых переходных процессов, сжатых в земном времени, я готова пройти эти страдания сама, дабы не подвергать ныне физиологически функционирующие организмы испытаниям без их на то согласия. Прошу уважаемую аудиторию поддержать мои намерения и предоставить мне команду единомышленников. А пока замыслы мои поддерживаются лишь наблюдателем зоны 2543, многоуважаемым Телом. Под внимательными всепроникающими энергиями взглядов старейшин на маленькую сцену выплыл Тел.
– Приветствую Вас, о Мудрейшие! Благодарю за оказанную нашим идеям честь быть выслушанными. Я, зовущийся с благословения Вашего Телом, провожу наблюдения за таможенной зоной в квадрате Земли 2543. На большом экране за спинами выступающих высветилась избушка Евдокии‑целительницы на разнотравной лесной поляне с чудодейственным родником. Сама Евдокия, молодая и сильная, с относительно чистым ещё лицом и красивыми ногами, лежала на старом покрывале рядом с домом, загорая. Сильный ветер всей своей мощью носился высоко над верхушками громадных сосен, лишь заботливо, не тревожа, касаясь поверхности тела лесной феи, лежащей внизу, чтобы сдуть мошкару и комаров, в изобилии плодящихся неподалёку. Глядя в небо, наслаждаясь мгновением беззаботности, Евдокия чётко почувствовала на себе взгляд. Её кто‑то рассматривал, сомнения быть не могло – на эти вещи опыта молодой женщины хватало. Взгляд был не нападающим, а мудро беспристрастно оценивающим. Прикрывать почти голое тело было бесполезно. Смотрел тот, кому интересна была живущая в Евдокии суть. Откуда‑то она это знала и не удивилась. Однако лежать почему‑то расхотелось. Евдокия села, поджав под себя ноги, закрыла глаза, вся превратилась в ощущение окружающего мира. Кто‑то просто смотрел.
– Хочу представить Вам моего единомышленника, друга, бывшего подопечного, мудрого, славного Кируна. Воплощён Кирун в физиологии генетически предрасположенной к многообразным контактам с различными формами жизни. Род отца Евдокии Крутой – потомственные лесничие, матери – осёдлые цыгане, практикующие целительскую магию. Мужем будет человек чистый и мудрый, пока ещё практикующий йогу в городских условиях. Скоро он сбежит от социальных проблем в село и получит за это Евдокию с её ворохом программ на отработку. Эти кандидатуры выбраны на роль смотрителей портала 806 в квадрате 2543. Портал эксплуатируется больше, как учебный. Однако есть вероятность использования его в целях глубокого проникновения Миров друг в друга во время Великого Слияния. Именно эта вероятностная линяя позволяет мне сотрудничество с программами уважаемой Натсах. Два человека способные переварить энергии перестраивающегося мира в зоне Слияния не обеспечат необходимого, относительно безболезненного, распространения информации и поля идеи Слияния из‑за специфического отшельнического образа жизни. Имеет смысл посвятить в происходящее в зоне умных, генетически готовых к перестройкам развития людей, имеющих подходящий для такой работы духовный статус. Наследники рода, оставленного на Земле Натсах, видятся мне подходящими кандидатурами.
– Как состыкуются Ваши потребности с задачами Натсах, не совсем ясно собранию.
Это прозвучало мнение поля самой круглой аудитории, которое корректировало ход заседания, анализируя плодотворность переработки информации совещающимися сущностями.
– Позвольте, я поясню сама.
Натсах сбросила изображение с экрана, сфокусировав внимание на своей речи, и продолжила:
– Мои упущения в работе над трансляцией идей взаимопомощи в ментальные поля детям Евдокии заключаются в недооценке степени влияния стройной системы взаимоотношений матери мужчин с алчущими жёнами. В данном родовом клане окончательно исправить эту ошибку не удастся. Можно попробовать использовать ещё сохранившийся во внуках генетический багаж так, чтобы он послужил неизбежным процессам Великого Слияния Миров с одной стороны, и прошёл испытание на устойчивость и способность к дальнейшему совершенствованию через резкое расширение мировоззрения членов рода, с другой. Одновременно, если удастся успешно заставить генетику мутировать в нужном направлении, можно будет связаться напрямую с живущими и объяснить, как поработать в полях Земли над ещё устойчивыми астрально‑ментальными образованиями, толкавшими род к деградации, и подкорректировать судьбы ныне живущих. Так как это возможно сделать только воплощенным членом данного рода, желательно женщиной, как носительницей вихревых потоков той же полярности, что и разрушили созидательную программу, кандидатура у меня лишь одна – моя внучка Лаура, муж которой подходит на роль союзника в этой игре.
Снова вспыхнул экран за спинами выступающих. На экране свадьба входила в ту стадию, когда проявлялись все запрятанные под внешний лоск неукрощенные энергии молодожёнов, родственников и друзей рождающейся семьи. Два худеньких, одного роста и почти одинакового состояния души человека: один – задуревший от счастья жених, другая – невеста, интуицией мудрого человека чувствующая приближающийся вихрь жизненных катаклизмов, но позволившая себе в этот день побыть расслабленнее и бестолковее, чем обычно, находились в центре круга из пляшущих, плохо осознающих себя людей.
– Не будем мешать им. Просмотрим события чуть вперёд. Вот очередная воскресная встреча родни. Безусловной любви между родственниками нет, но стремление к общению искреннее и взаимопомощь, как идея, пока жива. На экране Лаура с мужем опять в окружении подвыпивших разновозрастных людей за большим столом.
– К великому сожалению, пока состояния окружающих полей, подобные созерцаемым нами на этом экране, будут спутниками единственного моего кандидата на роль врачевателя структуры родовых программ, но, надеюсь, они лишь укрепят имеющиеся уже воинские наработки. Как помочь Лауре справиться с такими дополнительными сложностями, мы подумаем после утверждённого или неутверждённого принципиального подхода к решению поставленных передо мной задач. Хочу добавить, что для удачного осуществления задуманной игры, я предоставляю собственные ресурсы, воплощаясь поблизости, чтобы принять участие в событиях непосредственно, в физическом теле. Мы постараемся подготовить людей к контакту с новыми энергиями и надеемся, что происходящее в зоне 2543 окажет желаемое, расширяющее, воздействие на мировоззрение членов рассматриваемого рода, созидая по намеченным ранее программам генетику нового уровня.
Слова попросил один из неизвестных духов со светящимися струями явно утекающей энергии.
– Нам не понятно, чем этот род, который вы предлагаете в качестве миссионера, является выдающимся? Он особенный своими достижениями в какой области? Расскажите подробнее о его успехах.
Натсах приготовилась к нудной констатации известной большинству присутствующих фактов.

Глава 5

Евдокия не очень представляла себе, зачем идет с группой новоиспечённых девчонок в гости к Виктору Владимировичу. Она полагалась на благоприятное развитие событий, которое само как‑нибудь вынесет на нужное решение. Задумавшись о том, что полчаса назад, выдавая указания группе хвостатых в юбках относительно рационального поведения в обществе людей, подобное отношение к любой ситуации было бы охарактеризовано ей, как легкомысленное, Евдокия не сразу расслышала басистые призывы. – Мама! Мама!
Виктор Владимирович смотрел несколько удивлённо, видимо, уже с полминуты. Позади пятеро мощных дев нерешительно мялись вокруг лохматой ели. Что вызвало большее удивление спутника – низкий тембр голосов дочерей или их необъяснимое замешательство – выяснять не хотелось. Мамаша вприпрыжку поковыляла к отставшим.
– Вы что так басите? Голоса тоньше у женщин, вы же знаете. Возьмите выше, хор самодеятельный!
– Нас не пускают. Барьер почему‑то поставили. Ноги болят, копыта не оторвать от земли.
– Понятно, что не пускают из зоны просто так. Маленькие, что ли, учить вас таким вещам: пообещайте, что не будете нарушать законы данной территории. Своим транслируйте, здешним и наблюдателям за зоной.
– Так, а вдруг не получится не нарушать?
– А вы постарайтесь! А там разберёмся.
– Евдокия.
– Мама! Только, мама. Вырабатывай привычку, а то ляпнешь, где не надо.
– Мама, это авантюра.
– Неужели?! А ты по‑другому сможешь?
– Не знаю.
– Не знаешь, тогда слушайся. Или иди назад, в норку.
– Ты нас обрекаешь на огромный риск.
– Заметь, по вашей же просьбе, я заварила всю эту кашу. Хочешь, оставим всё, как есть?
– Нет.
– Тогда делайте, что вам говорю.
Евдокия вернулась к уже ощущающему себя неловко кандидату в друзья козлоногим. Что‑то беспокоило Виктора Владимировича, занудно грызло червячком изнутри. Однако опасения интеллигента выглядеть невежливым не позволяли задавать лишние вопросы. Спутница сама объяснила ситуацию.
– Если вы не возражаете, давайте подождём пять минут моих девочек. Вон там посидим на пригорочке, а они пока свои нужды справят.
– Что, сразу всем приспичило?
– Да, с животами что‑то у них.
– С животами?! А что у них с животами?
– Да слабит что‑то.
– С чего это?
– Вот вы заинтересовались‑то.
– Да был у меня недавно случай с одной моей знакомой. Кстати, это она здесь свои вещи забыла. Её вот тоже слабило. Но за пять минут это не прошло. Мы из‑за неё в Москву на два часа позже попали. И причина расстройства желудка тоже интересная. Страх. Ваших девочек никто не напугал? Здесь в лесах дрянь какая‑то водится.
– Надо у них спросить. Я не знаю.
– Пусть будут осторожнее, ходят только вместе.
На большой кочке, расположенной выше других, на которой с одной стороны восседала фея с проветривающимися зловонными ногами, торчащими из‑под задранных юбок, с другой стороны в голову пытающемуся отдохнуть физику настойчиво пытались пробиться какие‑то мысли. Червячок активизировался, стал грызть заметнее. От наваливающегося сомнения в правильности происходящего уже трудно было увиливать. Что‑то здесь всё‑таки не то. Прошло минут двадцать.
– Может, мы сходим в посёлок одни и принесём девочкам лекарство. Вдруг само не пройдёт? Я недавно был свидетелем подобного случая.
Из‑за деревьев показались румяные дамы. На больных они похожи не были, скорее, все пятеро казались смущенными. Это успокоило Виктора Владимировича. Дальше пошли тесной группой рядом.
– Девочки, вы в лесу никого необычного не встречали?
– Нет.
– Вы не бойтесь, скажите мне, если что, я пойму. Не все поймут, конечно, всем говорить не надо, но мне скажите. Я вам постараюсь объяснить, что откуда берётся, и вам не будет страшно. Я старше вас, я учёный, я многое видел и всё понимаю. Могу стать вам другом, помочь, если надо.
– Правда?
– Конечно. Ваша мама помогает мне уже второй раз, я вам обязан.
– Хорошо.
Освоившиеся в юбках и в компании нового для них человека фавны ловко скакали рядом с разговорившимся на свою голову Виктором Владимировичем. Справа, подобрав неженскими руками юбки, заинтересовано заглядывая в лицо, подскакивала чрезмерно белобрысая девчонка. Очаровательная головка её странновато смотрелась на могучих плечах. «Наверное, это и есть естественная красота нашей человеческой природы, которую уж успели позабыть в городах», – думал ценитель всего прекрасного, а природного прекрасного в первую очередь, рассматривая молодую попутчицу.
– Как тебя зовут, девочка?
– А.
– Как‑как?
– Миланья её зовут.
– Миланья? Красивое имя. А ты сама его стесняешься что ли?
– Нет. Забыла просто.
– Забыла! Чувства юмора не лишена ваша дочь, Евдокия.
– А лет тебе сколько?
– Сто пятьдесят.
Виктор Владимирович расхохотался.
– Артистка! И так естественно у тебя получается, Миланья! Да и правильно, не гоже задавать вопросы такие женщинам, пусть даже и юным. Поняв, что сморозил что‑то не то, альбинос по имени Дирк припустился вперёд, чтобы уйти от расспросов дотошного учёного. Его место занял Певец, который уже успел приобрести некоторый опыт в общении с новым человеком.
– Меня зовут Маша. Мне двадцать лет. Я среди сестёр самая старшая.
– Ты все двадцать лет в лесу живёшь, с мамой? Или училась где‑нибудь?
К таким вопросам и Маша оказалась не готова. Евдокия собралась было прийти на выручку своими комментариями, как вдруг Виктор Владимирович рывком бросился к земле.
Закрыв собой ценную находку, расставив ограждающе руки, он носом водил по самому мху.
– Вот. Вот! Это опять тот самый след, что я видел раньше! Смотрите. Почти у самого выхода из болот. Они близко подходят к человеческому жилью, ничего уже не боятся. Что творится! Что делается! Природа нам мстит за отношение к себе. Мутанты бегают рядом.
Евдокия метнула осуждающий взгляд на блондинку. Все члены группы замерли на своих местах, не желая плодить дополнительные объекты для исследования. Учёный готов был уже развернуть полномасштабную деятельность по изучению всего близлежащего пространства, как первым сориентировался самый незаметный на первый взгляд русый член квинтета, по имени Сутр, неожиданно проявив себя незаурядным психологом и артистом. Равнодушным высоким голосом он почти пропел:
– Да их полно здесь. Мы уже привыкли. Вас пугать не хотели. Сами уж почти отбоялись.
Приблизившись вплотную к мужчине, молодая дама крепко прижалась грудью к его плечу.
– С вами нам ничего не страшно. Пойдемте дальше. Я вам много интересного расскажу.
Положив свою сильную руку на спину трепетавшего ещё в припадке поискового интереса исследователя, властно и нежно одновременно Сутр подтолкнул вперед человека, здоровый рассудок которого был нужен фавнам не меньше, чем ему самому.
– Меня, кстати, зовут Ирина. Мне восемнадцать. А училась я в школе в Москве, я у бабушки там жила.
Вспоминая одновременно информацию, полученную на инструктаже от Евдокии и на курсах для желающих перемещаться в пределах земли по трём параллельным мирам, пользуясь скрытыми ранее от взглядов товарищей по команде широкими интеллектуальными возможностями и феноменальной памятью, вдохновенно войдя в роль, давно ждавший момента, чтобы поиграть на полную катушку, фавн продолжал:
– Наша бабушка – известный в своей области учёный.
– Правда? В какой области?
– Она исследователь паранормальных явлений.
– А.
Евдокия напряглась. Пружиня на заканчивающихся кочках мха, перебралась поближе к собеседникам. Сутр‑Ирина продолжал:
– Сёстры родились более слабые, чем я.
– Правда?
– Да.
– Маша первая. Она ещё ничего. Прыгающий позади Певец процедил сквозь зубы:
– Спасибо.
– Я вторая. Мне повезло больше всех. На здоровье и голову никогда не жаловалась. В школе училась на отлично и бабушке успевала помогать в её работе.
– Неужели?
– Да. Миланье семнадцать. Она родилась с бронхиальной астмой и вынуждена была остаться с мамой и папой в лесу. Девочки Соня и Оля – близнецы. Им по шестнадцать.
Виктор Владимирович покрутил головой, рассматривая черноголовых и глазастых, чем‑то действительно очень кстати похожих и менее крупных, чем старшие, самых молчаливых девушек.
– Близняшки вообще по статистике слабее.
– Правда?
Вдохновенно фантазирующий фавн не стал переживать из‑за возможной неточности его информации.
– Кажется, да. Наши так точно слабее всех предыдущих. И ростом меньше, и умом не блещут, все болезни, что есть в справочнике, были ими опробованы. Маме с ними досталось. Она и целителем‑то стала из‑за них. На них и училась.
Идущие рядом давились возмущением и беспомощностью, понимая, что увязают сейчас в легенде, рождающейся без их на то разрешения. Болото тем временем закончилось. Земля под ногами стала твердой, и Сутр снял контролирующую передвижения руку со спины потенциального друга. Учёный, с интересом внимавший истории необычной семьи, испытал облегчение, будто сбросил с себя тяжёлый мешок, и подумал: «Здоров мужик‑то у Евдокии, что таких девок наплодил. Чем‑то ведь взяла его эдакая страшилка. Да. С лица воды не пить.»
– Бабушка, кстати тоже многое поняла, благодаря этим несчастьям, занимаясь исследованиями генетических мутаций и их связью с непроявленными мирами.
– Какими мирами?
– Непроявленными. Некоторые исследователи полагают, что на Земле существует как минимум двенадцать параллельных планов бытия разнообразных форм. Можно так сказать, что частоты, на которых образуются вихри, создающие формы, находятся в широчайшем, неподдающемся пока контролю человеческого разума в современной его форме, диапазоне. Эта бесконечная широта диапазона даёт возможность существовать одновременно на одной площади земной поверхности сразу большому количеству форм, сформированному на различных, не мешающих друг другу при наложении частотах. Идею о многообразии форм человечеству подсказывают через относительное многообразие существующих на их частоте живых организмов.
– Кто, простите, подсказывает.
– Пусть будет разум вселенский. Какая разница кто подсказывает. Важно то, что человек остаётся глух и слеп пока по отношению к очевидным информационным подаркам истины. Скупое разнообразие рас до сих пор является поводом для драк. Поэтому совсем уж необычные для человека формы, надо понимать, не торопятся быть увиденными. Только тот, кто готов, тот способен увидеть.
– Вы удивительная девушка, Ирина. Наверно, ваша мама и бабушка тоже необыкновенные люди. Я не совсем понимаю, о чем вы говорите, но то, что умны, это очевидно.
– Благодарю.
Лес поредел и неожиданно закончился. Уже сплотившаяся компания вышла к дому главбуха Игоря Петровича. Виктория Глебовна с немощным последнее время любовником, всё больше помощником по хозяйству и исполняющим другие обязанности мужа, Гусиком сидели на террасе, пили чай. Игорь Петрович только что закончил свой рассказ о происшествии в лесу. Виктория посокрушалась о его впечатлительности к рассказам фантазёров. Было бы очень заманчиво списать на больное воображение всё пережитое, но рыжая с хвостом шагала в компании явно себе подобных, взяв в кольцо человека.
– Вот она! Вот она! Говорю тебе, я не сумасшедший!
Истеричный шёпот и выпученные глаза говорили об обратном. Команда дружно прошествовала в направлении дома Виктора Владимировича. Главбух выбежал на дорогу и принялся, как собака‑ищейка, буквально вынюхивать следы. Продуманно длинные, с запасом, чтобы исключить всякие случайности, сшитые мудрой Евдокией одеяния, волоком протащившись по пыльной дороге, сбили все отпечатки копыт. Беспомощно рыская по дороге, слабонервный по содержанию своему, хотя часто хладнокровный с виду, человек окончательно терял контроль над собой.

* * *

Лаура Сергеевна то с беспокойством поглядывала в окно, то выходила на дорогу. Топчась по дому, она суетливо делала лишние телодвижения, дёргала по пустякам дочь и внука. Так проявлялось сильное волнение. Конечно, она привыкла к тому, что муж мог задерживаться в лесу или на работе, но сегодня его опоздание к столу, накрытому по случаю знаменательной даты, не укладывалось в привычную схему их уважительных взаимоотношений. Время близилось к вечеру. Салаты, нарезанную колбасу нескольких видов, остывшую картошку и рыбу убрали в холодильник. Выйдя на дорогу в очередной раз, подняв голову к небу, подавленная женщина начала взывать к высшим силам, не имея ни малейшего понятия, кто они такие. Призыв, казалось, был услышан мгновенно: из‑за поворота с соседней улицы посёлка показалась группа странных, похожих издали на цыганок, женщин и сам Виктор Владимирович в центре кольца из сопровождавших его дам. Позади трусил Игорь Петрович. «Что это ещё за маскарад?» – состояние только что подавленной женщины резко менялось в сторону раздражения и обиды: «В наш юбилей! Черти его завели, что ли, в бабью компанию?» Трусивший в конце шествия ловелас только усилил неприятные подозрения. Лаура приготовилась к бою за мужа. Собираясь с мыслями и с духом, она пошла в дом.
Виктор Владимирович, конечно же, увидел ожидавшую его на дороге супругу, почувствовал её волнение и обиду. Внутренне сжавшись от неприятного ощущения невольной вины, вторая половина пары, долженствующей бы чествовать в этот день своё безупречное бытие, искала подходящие слова, чтобы спровадить свою спасительницу с её богатым выводком поскорее и объясниться с женой.
– Благодарю вас, уважаемые. Вы очередной раз спасли меня. Я вам обязан.
– Да не стоит беспокоиться. Вы нам лишь водички налейте, а то дорога назад не близкая, да и посидеть бы, отдохнуть чуток.
Виктор Владимирович понял, что отделаться сегодня одними лишь извинениями перед женой не удастся, и обречённо сделал пригласительный жест в сторону дома.
Лаура, приготовившаяся к обличительной речи, оторопела, услышав раздающийся во дворе топот.
Евдокия свистящим шёпотом скомандовала великолепной пятёрке:
– Взлететь! Девушкам подобает передвигаться неслышно.
Фавны знали, что их давняя сотрудница в курсе относительно отсутствующих пока у них навыков в левитации, и команду поняли правильно: подобрав юбки, они начали делать шаги на цыпочках копыт. Топот почти стих. Лаура подошла к окну и увидела мужа, за которым крадучись ступали могучие молодухи. Состояние беспокойства опять взяло верх над обидой. Колонну замыкал скрючившийся, пытающийся занырнуть под юбку последней девушке, прибывающий явно не в себе, Игорь Петрович. Ощущение угрозы привычному ритму жизни отдавало абсолютной реальностью. Вдруг, откуда‑то на уставшую от нервотрёпки плоть свалилось смирение. Возможно, старания наблюдателей за зоной дали свой результат. Дух получил возможность просто наблюдать.
На террасу, до этого момента казавшуюся вполне просторной, ввалились восемь тел. Первым был смущённый до полной растерянности Виктор Владимирович, второй вошла рыжая девушка с неприлично гладким и красивым лицом. Лауру утешало лишь отсутствие вкуса у молодой дамы, решившейся надеть на красивую голову похабный ситцевый платок. Далее появилась красная рожа, прибывающая явно не в репродуктивном возрасте. Следующим было опять лицо, опять до обидного красивое и чем‑то необычное. Третье лицо попроще, но столь же ослепительное своим здоровьем и чистотой выкинуло Лауру на уровень чисто детского в своей беспомощности и беззаботности созерцания. Она приняла неизбежную реальность.

– Молодец. Хорошо пошло. 
– И ты молодец. Без тебя бы у меня мало что получилось. 
– Благодарю. Приятно и интересно с тобой работать. 

Пять красавиц в платках безумной расцветки топтались, явно ожидая приглашения. Между ними терся, неприлично прижимаясь всем телом, стареющий ловелас, Игорь Петрович. Уставший учёный с мольбой в глазах смотрел на жену. Она неожиданно ласково предложила:
– Может быть, останетесь к столу. У нас сегодня праздник.
Ясные, с возбуждённым блеском глаза – пара голубых, пара серых, пара зелёных и две пары почти чёрных – обшаривали помещение и сканировали его обитателей. Лаура с дочерью опять накрывали праздничный стол, Мишка, давно запеленговавший хвосты, в десятый раз обходя стол, с интересом наблюдал за тем, как гости распоряжаются дополнительной конечностью, путающейся в одеждах, натыкающейся на спинку стула, создающей явное неудобство. Евдокия несла какую‑то чушь о своих возможностях, как целительницы, предлагая услуги сразу всем членам семьи. Игорь Петрович тихо сходил с ума.
– Я вижу, милая, печень забита печалью надо прочистить её, а то неровён час камни‑то в желчном ворочаться начнут, боли страшные преследовать будут.
Лаура про печаль свою ничего не знала, гневом праведным вот печень сотрясала часто, но разговором заинтересовалась, так как боли уже чувствовала не раз. Женщины нашли общий язык. Юбиляр было расслабился, но тут к нему подвинулся главбух.
– Витюша, ты меня послушай, что я тебе расскажу. Ты только не думай, я не псих, ты проверь, что я тебе скажу. Бабы‑то эти – не бабы вовсе. Черти они. Ты под юбку‑то к ним загляни. Там хвосты и копыта.
Виктор Владимирович устало заулыбался.
– Да нет. Я сам так думал. Нет. Успокойся. Всё в порядке. В лесу водится кто‑то, но эти нормальные, я проверял.
– Что ты проверял?! Я вот видел только что, когда за тобой шёл: хвосты у них оттопыриваются, когда они на цыпочки встают, от напряжения.
– На какие цыпочки? Зачем им на цыпочки? Они и так грандиозной наружности.
– Чтобы копытами по камням не стучать. У тебя плитками дорожки выложены.
– Подожди‑подожди. Я устал, дай мне отдохнуть, потом приставай, а то я сдохну сейчас.
Женщины как раз всё выставили на стол и достали дополнительные стаканы.
– Коньячок‑первачок. Прошу. Самогоночка угольком очищенная, на травках и дубовой коре настоянная, ванилью сдобренная. Самолично мной всё исполнено с благословения супруги моей драгоценной. Девушки что будут пить?
– Не знаю. Мы ещё не пробовали никогда.
Певец ответил за всех. Евдокия, как мать разрешила:
– Ладно. По маленькой не повредит.
Фавны с удивлением созерцали коньячные напёрстки. Пить спиртное им до этого действительно не приходилось. Лаура сама произнесла первый тост:
– За нас!
Девчонки, неуважительно не подготовившись морально, глотнув пятидесятиградусной жидкости, онемели, выпучив глаза. Удивление, правда, быстро сменилось блаженной расслабленностью.
– Горько!
Евдокия захмелела с первой, в голодный организм попавшей рюмки. Продолжая наводить мосты с хозяевами гостеприимного в целом, как оказалось, дома, есть она не успевала.
Игорю Петровичу заметно полегчало, и он начал сам ухаживать за дамами, подливая им хозяйского зелья. Расслабившаяся рыжая приобняла своего утреннего знакомого.
– Как здоровье? Как мама?
– Нашлась, спасибо. Здоровье бывает лучше, конечно, но справляюсь как‑то.
– Как же ты справляешься?
Неподдельный интерес и сочувствие побуждало к откровению.
– Хреново справляюсь… Да и вам, думаю непросто с вашими‑то недугами.
– Какими это недугами?
– Рудименты там, атавизмы всякие.
– Да во всём свои плюсы есть! Силища в таком теле, знаешь какая! Хочешь, покажу?
– Не надо.
– Давай‑давай!
И, разгорячённая вином рыжая дама, вместе со стулом, подняла размякшего от самогоночки мужичка. Занятые своими разговорами остальные члены застолья вынуждены были отвлечься на грохот отодвинутого резким движением фавна стула, над которым в экстазе взметнулся, чувствуя напряжение мышц всего могучего тела, победоносно сдвинув юбку, освобождённый от плена, блестящий хвост. Под задранной юбкой нарисовались роскошные шёлковые локоны, покрывающие мощные ноги.

* * *

Тел и Ген висели над экраном в задумчивости. По неожиданному руслу развивались события на Земле. Тел доверял Кирун, как себе. Это была явная ошибка. Ручаться можно лишь за тех, кто много выше тебя и ответственней. Такое отношение лишь на Всемогущих влияет позитивно. Доверие нагружает, обязывает. Его необходимо уметь выносить на своих плечах. При чем замыслы творения и замыслы Творцов должны быть синхронизированы и однонаправлены.
Кирун пошла по пути интуиции и надежды. Она скомкала роль разума. Как‑то сложились там, на Земле: разнонаправленные влияния судеб, по своим, особым, законам притянувшиеся в зону 2543, состояние атмосферы Земли, самочувствие сущностей астрального плана, достигнутые маловероятные успехи и поражения, все учтённые и неучтённые энергии выдали результат, высветивший массу недоработок тех, кому по статусу положено быть всевидящими и непогрешимыми.
– Как получилось, что фавнов не проинструктировали по поводу влияния спиртного на организм? Почему Евдокия этого не знала?
– Потом разберёмся. Сейчас мобилизуй все свои возможности, чтобы всех усыпить. Пусть поспят, а мы придумаем что‑нибудь.
– В прошлое возвращаться есть смысл?
– Это успеется всегда. Работай пока.
– Может, привлечь отдыхающих членов рода, тех, кто не воплощён на земле.
– Это можно. Я позову.
Тел ушёл в себя, потеряв очертания, закрутился в вихрях разноцветных потоков, развеял запросы по ячейкам структуры отдыха, оставляя адрес своей рабочей ниши в Пространстве Наблюдений. Сильные и мудрые появились в нише мгновенно, младшие добирались подольше. Старейшины рода без объяснений поняли свою роль, другие просто копировали в меру своих возможностей действия более опытных.
На Земле под напором разнообразных воздействий на самые слабые места, кто, желая расслабиться от стресса, кто в надежде получить удовольствие, кто за компанию, кто от жадности, фавны, мужчины и Лаура страшно захотели выпить ещё. Самогонка была заряжена через протрезвевшую мигом Евдокию энергиями лени, слабости и сна.
Минут через пятнадцать Игорь Петрович успокаивал Виктора Владимировича словами: «Не расстраивайся, Витюша, чертихи – не чертихи, всем жить надо дружно». Учёный почти плакал в ответ: «Они меня обманули. Я доверял им, а они.»
В Пространстве Наблюдений Тел вздохнул: «Доверяй, но проверяй». Через час Евдокия с дочерью Лауры по имени Ольга растаскивали тела обмякшие, не сопротивляющиеся, согласные на всё, лишь бы выспаться, по первому этажу большого, нового строения, роняя их в местах более‑менее пригодных для сна. Мишка философски поглядывал на происходящее. Когда женщины переключились на уборку стола, он без помех занялся изучением тел, разбросанных по полу в большой комнате с лестницей, уводившей на второй этаж. То забираясь на лестницу, то топчась почти по головам, то заглядывая под юбки, выбирая нужный для исследования ракурс, внук своего деда делал одному ему известные выводы относительно существующих форм жизни.
Раскидав тела спящих и недоеденные салаты по подходящим для них временным нишам, Евдокия попросила дочь хозяйки дома предоставить ей на часок‑другой любое изолированное помещение. Ольга Викторовна почему‑то не удивилась просьбе и, успешно лавируя между хрюкающими во сне фавнами, проводила гостью на второй этаж, в комнатку уже отделанную, но не обставленную. Фея села на пол, подобрав под себя больные ноги, и приготовилась шёпотом назвать буквенно‑цифровой код, выводящий её на связь с наблюдателями. Этого не потребовалось. Перед закрытыми глазами Евдокии вспыхнул экран, через который донеслось непотребное ругательство Тела.
– Ты, мать твою, думать когда научишься?
– Я ещё не успела проанализировать свои ошибки.
– Куда тебе успеть! Поспешай, не торопясь! Ноги уже откажут скоро, а ты всё летишь, куда не надо! Что ты там делаешь? Ты зачем туда пришла? Твоя роль какая?
– В настоящий момент сложились обстоятельства, дающие большое количество новых вводных условий. Я не успеваю их переосмысливать.
– Это по твоему лицу видно.
– Не наказывай, а помоги лучше. Затюкал уже совсем. Я же не бог, что ты от меня непогрешимости требуешь?!
– Сама ты себя наказываешь. Моё дело только выдавать то, что сама просишь.
– Не поняла.
– То‑то и оно, что не поняла. Пора думать больше, а дел воротить меньше. Толк тогда и выйдет. Наказывают маленьких, большие сами ушибаются. Давно тебя никто не воспитывает, сама ты всё делаешь, а осознать этого не успеваешь. Остановись. Больше размышляй, поступки тогда будут мудрее. А то, вообще на непроявленный план действиями своими перебирайся, опыта‑то хватает. Что ты всё, как в яслях, работаешь?
– Мне надо всё обдумать.
– Слава Богу! Ещё не забудь, что ночью рогатые должны быть у себя. Проблем себе не прибавь!
– Благодарю тебя, о, мудрейший мой друг! Прости меня.
– Ладно. Работай.
Экран погас. Евдокия переползла к стене, облокотилась, расслабилась. Плакать хотелось от чего‑то. То ли усталость, то ли ноги больные, то ли неожиданная неблагодарность за усердие подбросили давление вверх. Горячий поток ударил в голову и пролился горючими детскими слезами на красные воспалённые щёки. Тело сотрясалось от сдерживаемых рыданий, прижатая зубами верхняя губа не давала рвущемуся наружу крику взорвать тишину. У противоположной стены на полу стояло большое зеркало. Его ещё не успели повесить на стену. Женщина вспомнила, что много‑много лет обходит стороной поверхности, что беспристрастно удваивают, копируя, и возвращая носителю, плотные энергии ближайших объектов. Не вставая на ноги, ползком на коленях, она приблизилась к зеркалу. О, ужас! С болью и отчаянием Евдокия рассматривала себя. «Это – я?! Бог мой! Какая я некрасивая, старая, больная! Я жирная, мерзкая старуха. Да. Это я. А мне всего‑то… Я же должна быть ещё цветущей и молодой… Лаурето лет пятьдесят, а она красавица. Я её лечить собралась… Дура!»
Мысли явно надо было систематизировать. Слёзы высохли. Не отходя далеко от вдохновлявшего её зеркала, Евдокия растянулась на полу. «Вот я, такая мерзкая, валяюсь на полу. Символично. Подо мной, на первом этаже валяются фавны. Я и фавны. Мы валяемся. У меня проблемы с телом физическим, это в первую очередь. Это уже не спрячешь. У них, в определённом смысле, тоже. Можно, конечно, как раньше жить, не обращая внимания на тело, делать своё дело, понимая, что всё это временно, придёт пора, и можно просто сменить его на новое. Нет. Что‑то уже не ложится, как раньше, эта мысль. Фальшь чувствую. Так проще, потому что не хочется заниматься своим здоровьем. Не хочется, потому что трудно. Проще других лечить, чем себя. Вот и выяснили! Лень! Я ленива! Вот это новость. Двигаться в сторону ещё неосвоенную труднее, чем по проторенной дороге. Труднее, значит не рационально, значит, не надо. Но если совсем откажет тело? Ведь отражение‑то моё кричит, зовёт о помощи». Евдокия незаметно для себя заснула. Её снился муж, красивый и здоровый, спокойный, никуда и никогда не торопящийся, уравновешенный, верный. Он занимается своими делами тихо, незаметно, но как‑то очень эффективно и толково. Во сне, продолжая свои изыскания, она размышляла: «Он рядом ведь неспроста. Зачем я ему? Детей у нас нет. Я пропадаю в своём лесу большую часть нашей совместной жизни. Он в лесхозе, в городе, в деревне. В деревенском доме я бываю только зимой. Хозяйка, считай, никакая. Любовница – тоже. Друг. Только друг. Но ведь это не мало.» Мишка услышал богатырский храп, находясь уже в постели. Время близилось к девяти вечера. Он ждал каждодневной девятичасовой сирены ближайшей воинской части, а услышал поток низких звуков, захлёбывающихся в серии отражающихся от слизистой гортани волн той же частоты. Надо было выяснить, кто издаёт этот рокот. Босые ножки направились было вниз, на первый этаж, но ушки уловили местонахождение источника звуковых вибраций в соседней комнате, предназначавшейся в будущем для гостей. Нажав на ручку двери, Мишка просунул голову в гостевую. На полу, раскинув руки, ногами к нему, лежала целительница. Её живот, заметно, по‑мужски, вздымаясь при дыхании, периодически закрывал лицо с открытым ртом. «Грандиозная бабка» – подумал ребёнок и собрался было уйти. Что‑то остановило, заставило ещё понаблюдать. В привычной, отработанной манере, не думая, просто созерцая, расфокусировав взгляд, он увидел парящие над Евдокией фигуры.

* * *

Евдокия проснулась будто бы от толчка в бок. За окнами сумерки. Фавны! Им надо срочно домой! Стараясь не шуметь, она спустилась на первый этаж. Было почти совсем темно. Все спали. На полу, нежно похрюкивая, лежало шесть тел. Ей нужны были только пять в юбках. Быстро прокачав восстанавливающими силы энергиями рогатые тела, фея пошла на ощупь искать под юбками хвосты. Рывок за упругое достоинство лохматоногого, моментально возвращал пакет его тонких тел в физический носитель.
– Тихо, только тихо, не гремите копытами. И давайте на улицу, во двор, во двор!
Свистящим шёпотом Евдокия раздавала команды, следя, чтобы друзья по разуму спросонья копытами не затоптали Игоря Петровича. На дороге к лесу она предложила:
– Войдём в лес, скидывайте одежду. Вам передвигаться будет проще, а в лесу сейчас людей точно нет. До перехода за час добежите, успеете, а я вещи как‑нибудь донесу.
– Не переживай, Евдокия, нам не трудно самим эти тряпки доставить. Ты уж о себе позаботься.
Пока наблюдала за прыгающими, уходящими в темноту леса силуэтами, медленно шагая следом, женщина заметила, что её ноги стали меньше болеть. Она приподняла подол юбки и, напрягая зрение в сумраке, с удивлением констатировала спавшую отёчность на икрах и голенях.
– Дуся, подожди!
К ней, шагая размашисто, направлялся муж.
– Ты куда собралась? Я здесь по делам был, участки новые размечал, смотрю – ты. Может, если встретиться довелось, домой вместе съездим? Ты, ведь с зимы там не была. Не соскучилась?
– Соскучилась. Очень соскучилась. Поехали. Ты даже не представляешь, как я рада тебя видеть! Расскажи, как ты, что у тебя.
В отсутствии солнечного света лицо жены показалось почти красивым. Излучаемая ей искренняя радость встречи окатила теплом, почти счастьем. Очередной раз удивился себе и неисповедимым Путям Господним Сергей Алексеевич Алых: встретить жену в момент душевного кризиса в месте, где быть её не должно, обрадоваться той, которую любить по массе параметров невозможно, чувствовать счастье тогда, когда, кажется, рушится всё. Неспроста это. Что‑то закрутила жизнь без его ведома, запутала так, что никакие техники йоги не помогут удержать потерянное душевное равновесие. Захотелось облегчить душу, рассказать всё, поделиться с другом, смешать несмешиваемое в коктейль, из которого потом, глядишь, и вынырнет на поверхность тот самый первоэлемент, опираясь на который получится выжить. Сергей Алексеевич улыбнулся в предвкушении того, как раскрыв свои карты перед женой, он наконец‑то сможет расслабиться и не тащить груз многоплановой своей игры в жизнь в одиночку. Он задумался, с чего же начать рассказывать.
Старенький «сороковой» «Москвич» ждал у вагончика сторожа, что располагался метрах в ста от дома Кемеровых. Оказалось, стоит он здесь с самого утра, дожидаясь хозяина, который, путаясь в трёх соснах и собственных мыслях, работал сегодня на редкость непродуктивно. Проходя мимо гостеприимного дома, почти погружённая в новые для себя энергии, Евдокия увидела со стороны картину происходящего здесь несколько часов назад и ужаснулась. «Какая же я дура! Дура! Всё делаю не так как надо. Что нагородила?! Господи, а как надо‑то? Что будет теперь? Как поведут себя завтра люди, узревшие новое?» От беспокойства заныло в груди, захотелось поплакаться, и Евдокия, забыв всё про тайну происходящего в квадрате 2543, как на духу, рассказала мужу всё, что надо и не надо знать ему о процессах Великого Слияния Миров.
Слушая жену, Сергей Алексеевич автоматически снизил скорость до минимальной, но поворот на нужную деревню всё равно проехал. Мозг от потока неожиданной информации, казалось, плотнее прижался к черепной коробке. Слияние Миров грозило потерей сознания. Машина остановилась у обочины мрачного и таинственного хвойного леса.

* * *

Серёженька рос послушным, способным мальчиком. Второй ребёнок в благополучной по всем общепринятым критериям семье, чувствуя свою исключительность с раннего детства, мудренько сваливал на старшего брата все лишние для себя хлопоты по дому, по учебе и проблемы во взаимоотношениях с приятелями. Друзей у него не было потому, что он не стремился их заводить. Приятелей было много потому, что ему нравилось находиться в центре внимания людей, которым не обязательно быть чем‑то обязанным. Серёженька чувствовал себя умнее очень многих и играл в свои игры, вбрасывая информацию с провокационным оттенком в круг своих знакомых и наблюдая развивающиеся следом события. К восемнадцати годам переставлять людей, как пешек, стало неинтересно. Учёба давалась легко, но учиться дальше не хотелось. Предоставленную было возможность откосить от армии он использовать не стал, решил сходить послужить, заодно сменить обстановку и наскучившее, понятное до мозга костей окружение на новое. За два года в десантных войсках приобрёл физическую силу, выносливость и желание жениться. Вернувшись из армии в Москву, решил было поиграть в сильного и независимого мужчину, но не получилось: для этого, оказалось, надо было много работать, что по жизненным установкам его программе развития не соответствовало. Желание жениться приобрело оттенок рационализма. Впоследствии выяснится, что среди женщин тоже много премудрых игроков в жизнь на своём уровне, но, не видя‑таки полной картины происходящего, продолжая считать себя самым умным, Сергей нашёл начинающего психолога Алену, которая быстренько забеременела и вышла за него замуж. Родители с обеих сторон благословили молодых, подарили им вскладчину на свадьбу однокомнатную квартиру и почему‑то перестали активно помогать. Неожиданно появилась необходимость платить за жизнь не только свою, но и ещё двоих человек. Психика почему‑то начала быстро разрушаться. Благо спасать своё достоинство, утопая в вине, Сергей считал глупостью. Поступив на вечернее отделение в Лесотехнический институт, устроившись лаборантом в НИИ по профилю приобретаемой профессии, стараясь бывать дома как можно меньше, поняв, что он полный дурак, ничего не смыслящий в этой жизни, молодой папаша стал регулярно посещать занятия по йоге у седого, почтенного русского гуру. Практики дали свой результат. Сергей и Алена развелись. У каждого была своя правда, но правда Алены, вроде бы, взяла верх, потому что Сергей остался после развода без квартиры и здоровья. Жить с родителями ему не хотелось, так как родственники не одобряли его увлечения йогой и развода с женой. Особой привязанности к ребёнку за четыре года совместной жизни не возникло. Перебиваясь по знакомым, год провёл в состоянии неврастении, окончил институт и уехал из города, сбежал в леса, устроился работать в лесничество Владимирской области. Здесь‑то и познакомился с Евдокией, обратившись однажды к ней за помощью по совету местных жителей.
Евдокия вылечила и нервы, и сердце, стала другом, объяснила, откуда взялась хворь, полюбила, околдовала, женила на себе. Понимая, что в опредёленном смысле опять наступает на те же грабли, осознавая, что куда‑то он точно влип, но, не имея достаточно сил, чтобы всё переосмыслить и сопротивляться, обладая уже некоторой возможностью держать состояние смирения и покорности тому, что выше и сильнее, Сергей благоразумно решил просто жить, скользя по течению, работая и отдыхая одновременно, приобретая новый опыт, который потом обязательно даст достойный философского анализа результат.
Жизнь в новых условиях изменила, облагородила, дала силы и мудрость. Уважение и любовь женщины вытолкнули на новый виток спирали развития. Среди повсеместно пьющих сельских мужиков спокойный и рассудительный городской выгодно выделялся благообразностью и трудолюбием. Его уважали и даже тайно любили местные школьницы и пенсионерки. Всех дам детородного возраста Евдокия держала под контролем своих неординарных способностей. Связываться с местной знахаркой даже из‑за такого завидного мужика никто благоразумно не собирался. Шли годы, Евдокия с помощью мужа обучилась медитации, вышла на контакт с Телом, много вспомнила о задачах духа своего, многое поняла, любовь к Сергею уступила первенство задачам масштаба вселенского.

* * *

Чёрное, уходящее в бесконечность космоса звездное небо завораживало своей глубиной и непостижимостью. Яркие светящиеся объекты над лесом были заняты не пустыми забавами, а, очевидно, наблюдением за интересующими их процессами: они медленно передвигались, зависнув почти над самыми деревьями.
– Вот нас принесла‑то нелёгкая.
Сергей Алексеевич будто бы очнулся ото сна, схватился за ключ, собираясь завести машину. Жена резко остановила.
– Не надо. Сиди тихо, может не заметят. Не по нашу душу они. Фавнов пасут. Если пойдет у них что‑то не так, то могут и нас зацепить своим воздействием, лучше не высовываться.
– Кто они такие? Что значит пасут?
– В определённом смысле, Земля больше их территория, чем человеческая. Энергии Земли и их организмов более синхронизированы, чем энергии человеческих душ с ритмами биомассы тела. Они более успешно пользуются ментальными материями, чем люди, поэтому на уровне ментального поля сильнее. Их дом – Земля, они живут глубоко в недрах. Человечество в своём развитии много ошибается, но ошибается на чужой территории, не понимая, что приобретает опыт, находясь, вообще‑то в гостях, где хозяева могут проявить себя неблагородно. Да и какое там благородство, когда гости ведут себя по‑свински. Человеческий дом – обитель духа, биоматериал тела нужен для обретения устойчивости к этим биоэнергиям, для умения ими управлять. Вот и привела человечество эта потребность на Землю. А для здешних аборигенов энергии духа являются материей для развития. Поэтому они и партизанят, вылавливая материал для приобретения новых выходов на контакт с высокими вибрациями. Сейчас их души фавнов беспокоят, они сейчас уязвимы.
Сергей Алексеевич откинулся на спинку кресла всей массой, закрыл глаза. Мозги вскипали, череп становился мал. Одно ему стало понятно: его проблемы – проблемки масштаба одной человеческой душонки, зарывшейся в анализе энергий ничтожных по силе и высоте. А он‑то последние годы опять пребывал в ощущении, что умнее всех, живущих вокруг, что всех перетасовал и расставил по местам так, как ему удобно, что свалившиеся на него проблемы – нелепость, ошибка космоса, недооценившего его гениальность. «Вот они грабли‑то! Сам ты и есть грабли для себя самого, Сергей Алексеевич!»
– Тебе плохо? Серёжа, что с тобой?
– Да опять. Похожее на то, что было двадцать лет назад.
Евдокию обдало жаром. Двадцать лет назад с большим трудом отскребла она от любимого грязь, возникшую из‑за вполне обоснованных претензий первой жены и родовых кланов с обеих сторон. Что же опять? Опять такой пробой могла сотворить только подобная ситуация. Не хотелось думать. Стало очевидно, думы выведут на открытие пренеприятнейшего характера. «А что ты хотела, связной межгалактический?! Играть в свою игру, пусть даже такую интересную и нужную, жить от мужа по полгода на расстоянии, на себя, как на женщину плевать, за здоровьем не следить и иметь тылы крепкие? О тылах заботиться надо. Так тебе, так, Евдокия, за гордыню твою! Как же ты мужа‑то проворонила?!» Пусть горько, зато ясно и понятно многое стало, как пелена упала с глаз. Чужие проблемы занимали больше собственных, элементарную зависть не отслеживала, с себя не снимала, куда там соперницу разглядеть. «Дура!»
– Кто она, Серёжа?
– Ты увидела, да?
– Можно и так сказать.
– Потом расскажу. Сил сейчас нет.
Светящиеся объекты над лесом успели исчезнуть. Машина вбросила в темноту дальний свет фар, шаря любой ориентир у дороги. К насыпи со стороны леса подходил высокий мужчина с голым торсом и в юбке до земли. Для событий и открытий одного дня это было слишком: кто‑то не успел пройти переход до его закрытия. Евдокия разрыдалась.

* * *

В русой рогатой голове царил хаос. С тех самых пор, как ему, любимому сыну богатых и влиятельных родителей было позволено развлекаться в компании себе подобных, во всех аспектах бытия, баловней судьбы на болотах Земли в подпространстве технологий отработки функциональности биоматериала, созданного на основе кремния и углерода, мозг богатый положительными ионами золота, не успевал должным образом систематизировать получаемую информацию. Тяжёлые катионы обладали большей устойчивостью и памятью, чем катионы калия. Мозг биоорганизма под прилипшей кличкой «фавн» обладал большей накопительной способностью, чем человеческий, но эта в самый неподходящий момент возникающая инертность.
Мысли, оседающие на жидкостную структуру трёхкамерного мозга, беспорядочные по своей природе, бомбардировали нервную систему, приводя психику, как механизм взаимодействия с окружающим миром, в непригодное, разбалансированное, состояние. Груз знаний и почётных обязанностей управленца в будущем времени по праву рождения, согласованного с фактическим статусом мудрой и старой сущности, расплющили детскую беззаботность астрального тела Сутра.

Его предупреждали, что вероятность оседания паразитирующих программ даже на защищенную от избыточной податливости кислороду в частности, и газам вообще, не требующую большого притока воздуха, нервную систему фавнов в условиях просчитанных для организмов «углерод‑кремний» на частотах подпространства людей, ограниченных сенсорным восприятием света в пределах 0,38 – 0,8 микрон, гораздо превосходит риск подобного заражения в изолированных от людей условиях. Сутра тянуло на болота непонятной силой. Ради этой забавы были предприняты усилия по налаживанию контактов с буксующим в своём развитии миром людей. Хотя, он, наверное, знает не всё. Затормозившийся мир по его сведениям каким‑то образом повлиял на создание мира организмов «углерод2‑кремний3», в котором‑то, собственно, родился и вырос Сутр. Углерод2? Есть углерод3? Кремний3. Есть кремний‑2 и кремний‑4,5,6? Будучи ещё тридцатилетним малышом, прикидываясь незаинтересованным в разговорах взрослых, русый отпрыск высокопоставленной четы подслушивал беседы отца со своими братьями. Хорошо запомнилось, что, по мнению взрослых, астральные тела людей сформировали и родили нынешний облик фавнов. Мир фавнов в своём стремлении реализоваться получил сегодняшние условия существования при помощи покровительствующих бесплотных сущностей, поощряющих любые, даже самые сумасбродные, идеи мыслящих существ. Однако, мыслящие существа сами до поры полной ментальной зрелости, не в состоянии создавать идеи, а могут лишь пережёвывать поданные энергии сверху. В момент создания подпространства «углерод2‑кремний3» зрелых ментально в подпространстве «углерод‑кремний» не наблюдалось. Так чьё же порождение эти копытные организмы? Людям подкинули жвачку для умов, пустив по тупиковому пути философов, рассуждающих о причинах и следствиях в астральных планах и их связях с физическим миром, а задуман‑то проект на более высоких этажах. Но без «обкатки» программ в человеческом мозге ничего не оседает на физический план. Что же наоседало на мозг русого крайнего во всей этой непонятной истории? Почему именно ему выпало стать счастливчиком с такими возможностями перемещений по земным подпространствам? А счастье ли это? Может, его заманили в какую‑то ловушку? Кто мог это сделать, и зачем? Кажется, ты, Сутр, пешка в чьей‑то игре.
Воспоминания о радостном ликовании своём в момент получения разрешения на выходы за пределы родного, как казалось, мира отдавали горьковатым привкусом. Родной ли мир‑то? Разрешили его покидать в уважение его происхождению ли? Так ли он велик и уважаем, каким сам себя мнил? Почему портал закрыли перед его носом? Эти процессы хорошо регулируются установками и желанием операторов, он‑то это точно знает. Только ли операторов желания здесь проявились? Почему появились гуманоиды? Встреча с бездушными обитателями всех известных параллельных пространств сферической конфигурации с нулевой координатой по имени Земля не входила в планы группы гастролеров с рогами и копытами.
Уходя от закрытого портала, контролируемого, к тому же, биоорганизмами с высокой степенью развития ментальных технологий, хотя и зависимых в большой степени от развивающихся форм с бесконтрольными энергиями мысли, Сутр увидел стоящий на обочине дороги автомобиль. Натянув юбку, которую всё время в замешательстве так и продолжал нести в руках, решив продолжить налаживать контакты с людьми, чтобы разобраться в образовавшейся ментальной каше, фавн двинулся к машине, внутри которой угадывались два силуэта, мужчины и женщины. Машина ожила, вспыхнув дальним светом. Сутр ослеп в ярком потоке искусственного излучения.

Глава 6

Вязкое могучее притяжение, влекущее непрерывно с индивидуальной для каждого интенсивностью, тёплое, родное, надёжное. Получившего должный заряд оно отталкивает нежно, но уверенно и твёрдо. Оно – и притяжение, и отталкивание. Оно – круговорот и поступательное движение одновременно во всех возможных направлениях. Оно – многомерность бесконечного и бесконечность многомерности. Ему самому интересно что из этого всего получится.
Хором работал с Натсах, терпеливо обучая её разделять собственную субстанцию на нужное количество частей так, чтобы каждое проявление одного духа сохраняло память обо всех нюансах единого опыта. – Бывает очень полезно подстраховать свои планы собственными же усилиями на нескольких участках сразу. Учесть заранее со стопроцентной точностью все возможные варианты поведения духа в конкретной генетической структуре невозможно. При выполнении сложных задач имеет смысл усилить свои позиции присутствием в похожих, но несколько расходящихся по условиям обитания, телах. Это даст приток многообразного информационного спектра и увеличит шансы конкретного запланированного исхода. Учись видеть себя. Как хороший хозяин видит всё своё хозяйство, всех своих домашних имеет ввиду, всё, что ему подконтрольно отслеживает, давая каждому свою степень свободы, так и высочайший твой мотив, ближайший к Создателю, должен заражать весь набор разноплановых партий единой задачей.
– Может быть в этот раз мне помогут разделиться?
– Конечно, помогут, если не освоишь этот процесс сама. Однако ты пробуй, пробуй самостоятельно. Не делай распространённую ошибку: делиться пополам просто. Переучиваться трудно. Возьми для начала пять процентов своей энергии так, чтобы она была точной копией пройденного пути. Потом возьми семь процентов, и так далее. Сможешь в сотой доле процента сохранить себя целиком – ты стала мастером.
Натсах устала от бесплодных попыток.
– Благодарю Тебя, о Мудрейший! Прошу простить меня за неспособность быстро усваивать твои уроки. Я слишком долго занимала Твоё внимание, так и не добившись должного результата. Прошу возможности самостоятельно переосмыслить всё Тобой сказанное. Я хочу удалиться в своё пространство для отдыха.
– Конечно, отдыхай.
Хором плавно растаял, понимающе глядя на озадаченную и утомлённую подопечную. Нат нырнула к своим любимым цветам, заметив, однако, что любовь приобрела оттенок отеческой.

* * *

Хором понял, что его ждут. Он мог бы не идти в направлении притяжения, его бы поняли, не осудили, но уважение к тем, что много старше и опытней, кто набором разнообразия своего внушал благоговение перед беспредельностью, кто полутонами и нежными оттенками всех качеств любви давал ощущение незыблемой в мудрости своей вечности, детская привязанность зрелого духа к своим истокам и, конечно, любовь увлекли старого для Натсах учителя, младшего для старших брата в направлении к пространству, о существовании которого он лишь догадывался. Воспоминания никогда не стираются здесь, в мире энергий, бережно хранящих любой, казалось, самый незначительный, опыт. Хором помнил, как тогда, когда его звали ещё Ор, когда он был малоопытен и беспечен, встречи его со старшими наставниками носили характер увлекательной игры, как легко и весело было смотреть всем вместе на сотворённые на Земле глупости, как виртуозно удавалось старшим убедить дуралеев вроде него захотеть пересмотреть свои поступки под другим углом зрения. Миллионы земных лет остались позади. Он успел сам стать хорошим, по признанию многих, да и его самого, наставником. Он давно был свободен от контролирующих энергий, он был стар и мудр, силён и великодушен, как подобает постигшим любовь, он был уважаем равными и обожаем младшими, он ощущал свой статус, как следующий уровень собранности и виртуозности в способности вести многоплановую, многоуровневую, мудрую, развивающую игру.
Хором не ощущал такой высокой заботы о себе, как сейчас. Раньше он просто не мог её прочувствовать и понять. Сейчас, впервые впустив в себя новый поток, он опять стал желанно подотчётен кому‑то, к кому неотвратимо влекло. Могучий и старый, одновременно трепетно, по‑детски, ласкающийся в лучах гораздо превосходящих по силе, доверчивый и благодарный, незаметно, как всегда, для себя, Хором получил новый статус. Он вошел в пространство движущегося, пребывающего и усложняющегося, надёжного покоя. Здесь только он осознал, что его прежнее состояние было лишь предвкушением познания покоя и любви.

* * *

Натсах нежно прикасалась своей любовью к сотворённым в подпространстве для отдыха и расслабления цветам. Полностью раствориться в процессе не получалось. Она скорее пришла навестить свой мирок, чтобы он знал о собственной необходимости и о существовании постоянной заботы со стороны творца. Подпитывая многообразие форм и цвета своим одобрением, Нат уже не нуждалась в совершенном уединении. Постепенно восстанавливаясь, она решила раскрыть своё творение для близких по решаемым задачам сущностям. Подпространство цветов, являвшее собой до этого решения замкнутую форму, проникнуть в которую способна была лишь сама творец, проявилось для любого желающего, заглянувшего в зону отдыха, ярким многообразием сияющего, фантастического мира влекущей красоты лепестков и тычинок.
Тел, периодически залетающий в подпространство для расслабления утомлённых в трудах и восстанавливающих свои энергии, скользил, с удовольствием созерцая новые проявившиеся ниши. Цветочный рай привлёк своим разнообразием оттенков и силой сияния. Внедрившись поглубже в заросли, запеленговал Нат.
– Тебе не кажется, что здесь не хватает запахов?
– Я не умею.
– Это не сложно. Смотри. Способов несколько. Самый простой – вспомнить, что чувствовала когда‑то, сконцентрироваться, поймать вибрацию, настроиться на эту частоту, изучить её, увидеть строение, перенести эту архитектуру в своё пространство, по сути, просто скопировав, здесь добавить простейших силовых вибраций, чтобы запустить самостоятельное существование, и нюхайте на здоровье! Конечно, восприятие не земное, но интереснее, чем пресная картина, пусть и виртуозно выполненная. Можно создавать свои ароматы. Это тоже не сложно.
– Нет‑нет! Благодарю тебя, Тел! Ты мне очень помог. Я поняла, что мне не доставало для разделения своих энергий на точные копии, но в малых силовых проявлениях. Я ещё плохо знаю себя! Вот это новость! Стояло помучаться, чтобы это осознать. Изучить!
Благодарю, мой друг. Теперь я знаю, в каком направлении работать. Я же меняюсь постоянно. Надо понять законы, по которым происходят перемены со мной.
– Я рад, что помог тебе, хотя сам разделяться не умею. Может ты научишь меня?
– Конечно, так даже интересней осваивать новое. Слушай, что я уже поняла.

* * *

Хором ощущал благодатное присутствие. Это было похоже на давний земной опыт, когда впервые прозрев, вылетев в состояние самадхи, потеряв ощущение времени и привычного пространства, он наслаждался осознанием собственной природы: он часть Творца, он внутри Него, и он сам по себе, он свободен, он соавтор, задуманный, спланированный, клонированный и уникально, неожиданно, самостоятельно творящий одновременно. Полная безопасность и будоражащий кровь, сладкий риск – в одном. Что внизу, то и вверху. Что снаружи, то и внутри. Старые, заброшенные истины стали вновь актуальны. «Великий Создатель! Как мы наивны, как дети! Казалось, не вернётся то ощущение радости беззаботного, малого, опекаемого, неопытного первооткрывателя. Всё возвращается на новом витке в бесконечность. Я знал, но забыл эту истину. Я глуп и бестактен в своих затормозившихся, консервативных, как выяснилось, навыках жить! Нат неспроста не поняла моих объяснений. Я полагал, что мой опыт не даст мне более того восхитительного прикосновения прозрения, а прозрел вновь. Так будет ещё много раз! О, счастье! Благодарю, благодарю, Великий, Непознанный, Бесконечный в мудрости и многогранности! Благодарю за урок!» Новый, молодой вихрь освежил старого Хорома. Он стал другим. Неизведанное ранее измерение втянуло внутрь, как старого желанного друга, в заботах своих забывшего давних близких. Оттенок лёгкого ворчания, по‑свойски, беззлобно, коснулся обновлённого Хорома: «Тебя устали ждать, неповоротливый! Но мы рады, что наконец‑то ты здесь». С ним знакомились, его бережно изучали. Он пока не мог рассмотреть никого.

* * *

Длительная полоса неудач, в обывательском смысле, и уроков жизни, в смысле философском, своевременно акцентированная безутешными рыданиями жены, дала свой положительный результат: Сергей Алексеевич Алых вошёл, как ему показалось, спонтанно в состояние покорности и смирения судьбе и тем, кто ею управляет. От этого ему стало легче и спокойней. Показалось даже, что ничего напряжённого и фатально непонятного в его жизни не происходило ранее и произойти в будущем не должно. Появившийся в свете фар здоровяк в юбке медленно, но уверенно шёл к машине. Формировавшееся последние годы чувство ответственности за происходящее вокруг неожиданно родилось в виде качества, которое можно назвать заботой о ближнем.
– Дуня, сиди в машине. Я разберусь.
– У‑У‑У‑У. Да, как ты разберёшься.
Евдокия продолжала содрогаться всем телом, растрясая психологические блоки и устаревшие иллюзии относительно своих отношений с любимым. Почти разоблачённый и временно просветлённый, Сергей Алексеевич спешно латал расползающуюся репутацию достойного мужа в глазах собственной жены: вынеся из машины своё благообразное тело, он первым начал беседу со странным юношей.
– Вам нужна помощь?
– Как вы догадались?
– Это не сложно. У вас экзотический вид.
– А‑А. Вообще‑то дело не в моих проблемах. Мне‑то вы вряд ли поможете. Я хотел предложить вам свои услуги. Я слышу, вашей даме нехорошо. Я экстрасенс. Умею снимать стрессовое состояние.
– Простите мою недоверчивость, но что делает целитель ночью в лесу, да ещё в таком странном виде?
– Я совершал необходимые мне обряды. Это ритуальные одежды.
– Одежды, которые закрывают только нижнюю часть тела, могут быть ритуальными?
– Да. Моя вера именно так рекомендует совершать обряды.
– Какая, простите, у вас вера?
– Вы наверняка о ней не слышали.
– И всё‑таки?
– Право, не стоит вам этого знать.
– Ты, парень, не извращенец ли?
Смысл этого вопроса не был понятен фавну. Желая вывернуться, он сказал:
– Я бы не хотел обсуждать эту тему.
– А я бы обсудил. Ты только моей даме готов помочь? Или и с мужчин стрессы снимать умеешь?
Сутр явно не успевал за мыслями собеседника.
– Мне всё равно, в общем… Могу с женщиной работать, могу с мужчиной. Евдокия, более‑менее успокоившись, вывалилась устало из машины, подошла к фавну, обняла его одной рукой за голую талию, другой взялась за рогатую голову, нежно потрепала по волосам. Сутр, не ожидавший встретить именно свою связную, удивлённо таращился на неё, думая, радоваться ему или печалиться такому обстоятельству.
– Ну что, доченька моя дорогая, донюшка, влипли мы с тобой? А остальные‑то как?
Сергей Алексеевич забеспокоился: «Не уж‑то тётка сдвинулась? Час от часу не легче!»
– Все прошли. Только я не успел. Не понял пока почему. Что‑то странное происходит.
Евдокия устало перевела взгляд на мужа:
– Вот, познакомься, Серёж, это один из моих фавнов.
Конспирация явно выходила из моды. Сутр ещё сильнее вытаращил глаза. Смирение Сергея Алексеевича значительно углубилось.
– А это мой, так сказать, некоторым образом, муж: в какой‑то степени надёжный друг, и не знаю почему, горячо любимый человек.
Сутр оттаял:
– Очень рад встрече, очень рад! А я не пойму, почему ты, Евдокия, так откровенна с обычным человеком!
Сергей Алексеевич, считавший себя очень необычным, мудрым и посвященным, услышав такое изречение, достиг дна в море смирения.
– Поехали к нам, Сутр! В лесу тебе нельзя ночью быть, запретили, ведь. Хоть в нашей встрече удача. Сможем что‑нибудь придумать про производственную необходимость, оставившую тебя в моём доме. Юбку пока не снимай: вдруг встретим полуночника в деревне. А блуза‑то где?
– Где‑то в лесу потерял. И платок тоже.
– Не очень это хорошо, ну да придумаем что‑нибудь.
Смиренный, давно носивший облик святого, Сергей Алексеевич понял, что очень скоро придётся сутью своей догонять данные ему с рождения атрибуты.

* * *

Мишка любил утреннюю зарю. Он и вечернюю любил так же нежно, но сейчас было утро, и он, ещё лёжа в постели, наслаждался ощущением нового грядущего, неизведанного дня. Каждый день приносит новые открытия. Жизнь – это интересно.
Вдруг Мишка вспомнил о вчерашних хвостатых гостях и, стремительно слетев с кровати, как был, в трусах и майке, ринулся вниз, на первый этаж. Бабушка с мамой готовили завтрак. Всё было бы очень обыденно, если бы дед был в это время в лесу, а не занимался электропроводкой на террасе.
– А где сатиры?
– Кто?
– Те, которые были вчера в гостях с дядей Игорем.
– Тебе приснилось что‑то, малыш?
– Ба, ты что не помнишь?! Их было пятеро и бабка, храпящая с противным лицом.
Взрослые озадаченно уставились на ребёнка. Мишка готов был рассердится на странное поведение родных, но благоразумно решил подождать это делать, а вначале всё обдумать самостоятельно.
– А кто же был у нас в гостях?
– Дядя Игорь приходил, бабка, как ты говоришь, была, дочери её были, их как раз пятеро. Какие сатиры, Михаил?
– Сильные, хвостатые, лохматые. Вмешался Виктор Владимирович.
– Воображение ребёнка творит чудеса. Девчата странные, что верно, то верно. Сама Евдокия необычная женщина. Я тоже было надумал, бог знает что! Но мне‑то грех застревать в фантазиях, а Михаил Иванович может себе это позволить. Да, Михайло?
Мишка решил не спорить. На то, что его решили обманывать, не похоже. В реальности происходящего сам он не сомневался. «Что же тогда происходит? Взрослые, безусловно, отличаются по образу мышления и по восприятию от ребёнка, но не настолько же… Надо за ними внимательнее понаблюдать».

* * *

Вторая половина рабочего дня лесничего опять проходила вблизи дачного посёлка с символичным названием «Мирный». Рядом с вагончиком сторожа стояли два интеллигентного вида человека, озадаченно выясняющие шепотом друг у друга последовательность событий предыдущего дня. Шепяще‑свистящие басы было слышно на десять метров в любом направлении.
– Виктория говорит, что я сам пришёл. Ничего не помню. Помню, как усталость срубила со второй рюмки, вроде бы, девки ко мне клеились. А было что, или не было, не помню.
– Самогонка никогда голову не дурит. Это не водка тебе низкопробная. Здесь что‑то в атмосфере. Энергии какие‑то, что из зверей мутантов делают, да и на людей, видимо, дурно влияют. Надо в лес поменьше ходить: что‑то мне не нравятся эти провалы в памяти. Думаю, они взаимосвязаны с тем, что твориться в лесу.
– Здесь рядом воинские части секретные. Чем‑то там военные занимаются? Может, радиация и химия кругом, а мы не знаем.
Сергей Алексеевич, невольно подслушивающий беседу Игоря Петровича и Виктора Владимировича, хотел было подойти к ним и развеять мрачные подозрения о плохой обстановке в лесах, но вспомнил вчерашнее состояние жены, и передумал. «Кто знает, что твориться вокруг! Я давно в этих квадратах не был. Надо самому побродить, разобраться». Решив, что работа не волк и в лес не убежит, направился туда сам.
Лесная братия узнала лесничего, приняла радостно. Легкий ветерок нежно коснулся берёз, и зашелестела, зашептала листва приветственные, нежные речи, полонились стволы уважительно, взмахнули ветви приветливо. Расползлись гадючки с медянками подальше от проходимых троп, вода глубже ушла в землю, сделав болота сухими, травы и мхи поднапряглись, напружинились, выравнивая неровности почвы. Ели и сосны с трудом развернули иглы свои так, чтобы свет мог пробиться в самую чащу. Любил Сергей Алексеевич лес, и лес отвечал ему взаимностью. «Господи, хорошо‑то как! Свежо и прохладно в самую сильную июльскую жару! Мать природа, отец космос, в такие минуты я и впрямь ощущаю себя вашим любимым детищем!» Эту мысль захотелось подумать подольше, посмаковать. Удерживать в голове некоторые нужные материи мысли он умел. Сухой пушистый мох принял на себя вес всех просветлённых местами тел Сергея Алексеевича, не очень плотно пока сидящих на его биологическом фундаменте. Скинув кроссовки, подобрал под себя ноги, блаженно расслабился.
«Приветствую тебя, хозяин леса! Приветствую вас, стихии лесные!» Хорошо ему было здесь, светло и спокойно. Тяжёлые размышления отступили. Взгляд блуждал по стволам старых сосен, выхватывая незначительные детали: тяжёлые капли смолы, степень заскорузлости шершавой коры и оттенки её окраски, количество пожелтевших спаренных игл под соснами. Природа возвращала растраченные страданиями силы, эфирное тело плотненько село на физическое, слилось, синхронизировалось, передавая последнему ощущение блаженства.
Закрыв глаза, по старой привычке тренировать свою способность концентрироваться в любой удобный для этого момент, перевёл внутренний взор в центр головы. Плотный фиолетовый фон перед закрытыми глазами сегодня удивлял своим сиянием и однородностью. Блуждающие, набегающие друг на друга потоки разных оттенков, уступили место устойчивой картине. Что‑то явно изменилось внутри. Сергей Алексеевич просто наблюдал.

* * *

Утро вечера мудренее. Проснувшись, Евдокия чувствовала себя гораздо лучше, чем ночью, принесшей ей много неприятных открытий в себе и в окружающих её близких. «Тел не поддержал, муж, видимо, предал». Сегодня эта мысль с оттенком злорадства по отношению к самой себе почему‑то казалась спасительной. «Предал, предал, так тебе и надо, корова старая. Больше о себе думать будешь, наука тебе на всю оставшуюся жизнь. Расслабилась! Тылы у тебя прочные… Кому ты нужна?! Тылы… Ни за кого не ручайся. На себя только надейся. Наука тебе. И с кем это он спутался?»
Сутр посапывал на чердаке, муж рано утром ушёл по своим делам, в сторожку сегодня Евдокия решила не ехать.
Неторопливо готовя завтрак на летней терраске, с окнами, плотно занавешенными стареньким тюлем от посторонних глаз, она продолжала размышлять: «Ничего там без меня не произойдет сверхъестественного. Если нужна буду очень, так вызовут. И так всю жизнь положила на этих рогатых и хвостатых. Мужика такого, считай, потеряла. Как жить‑то теперь? Как с ним отношения‑то дальше строить? Да кто же она такая, в самом‑то деле?»
Скрипнула калитка, по дорожке из гравия прошелестели лёгкие шаги. На крыльцо стремительно взлетела и распахнула радостно дверь соседская дочка, Сонюшка. Ворвавшись, она смутилась:
– Ой! Простите, Евдокия Андреевна, калитка открыта, я уж думала Серёжа дома.
– Серёжа? Какой же он тебе Серёжа‑то, милая? Тебе лет‑то сколько?
– Восемнадцать.
– Вот‑вот.
Сонюшку‑то Евдокия никогда к разряду потенциальных соперниц в любви не относила. Мала была эта милая девочка, приветлива и доверчива – ангел во плоти. Как же незаметно она выросла.
– Зачем он тебе, милая?
– Просто.
– Что просто?
– А он вам ничего не сказал?!
– Нет. А что он должен был казать?
Соня побледнела резко, ноги задрожали в коленочках. Без спросу, по привычке шагнула в дом, села на скамью.
– Я к вам очень хорошо отношусь, Евдокия Андреевна, я вас люблю даже, но и Серёжу я тоже люблю. И у меня его ребёнок будет. Вот.
– Так. И что же вы думаете дальше? Жить‑то как собираетесь?
– Мы с вами посоветоваться хотели. Серёжа вас очень уважает.
– Так‑так.
– Если два человека полюбили друг друга, ведь это судьба! Любовь всё побеждает! Все препятствия сносит!
– Побеждает, говоришь. А ценой‑то какой?
– Вы мстить будете? Я была уверена, что вы зла не сделаете, даже если вам плохо самой, я в вас верила.
– Дурочка ты, дурочка. Ты же боль причинила. Что же тебе мстить‑то теперь? Всё же само и вернётся. Отразится и вернётся.
– Любовью невозможно причинить боль… Так Сережа говорил.
– Серёжа говорил. А сама‑то ты что думаешь?
– Так же думаю.
– Знай, девочка: то, что сейчас происходит с тобой, к любви имеет очень отдалённое отношение. Любовью боль не причинить, но ты‑то не просто испытываешь высокое чувство. Ты же себе хочешь человека. А это уже собственничество, да ещё и кража. А что ты думаешь относительно измен? Это тоже аспект любви?
Сонюшка тупо молчала. Она думала раньше на эти темы и даже нашла для себя какое‑то оправдание, но сейчас ни одна умная мысль рядом с её головой не витала.
Что‑то тяжёлое наехало на мозг и давило его, опускалось ниже по позвоночнику, охватывало всё тело. Стало невыносимо стыдно, больно за то, чего в полной мере сейчас осознать не возможно.
– Господи, лучше бы вы ругались! Лучше бы вы кричали и плакали, чем вот так.
– Конечно‑конечно, так тебе понятней. А мама‑то твоя что про твою любовь думает?
– Мы с ней уже месяц не разговариваем.
– А… Это тоже не боль твоей любовью причиненная? Мама‑то почему обиделась?
– Это я на неё обиделась.
– Ещё лучше. Так ты ещё и неуважение демонстрируешь матери! Дурочка ты. Что же нашёл‑то он в тебе?
Последний вопрос Евдокия задала сама себе и сама же про себя ответила: «Просто мужик. Тело нашёл. А я‑то его в святые.»
– Иди домой, девочка. Я здесь пока хозяйка. И дом мой и муж мой, а ты иди с Богом!
– Он меня любит!
– Главное, что бы ты это делать научилась. Иди‑иди.
В прибитом состоянии Соня побрела домой. В голове Евдокии вертелась любимая фраза мужа: «В любой ситуации есть плюс. Чем больше минус, тем жирнее плюс». Вслух она почти закричала:
– Плюс! Плюс, где ты, плюс?!
– Я здесь.
За спиной стоял Сутр и солнечно улыбался. Он впервые спал здесь, в этом пространстве «углерод‑кремний». Ему понравилось.
– Я чувствую себя счастливым. Знай, это заразно. Я намерен тебя инфицировать. Прости, я подслушал кое‑что и понял, почему ты так была вчера расстроена. Думаю, мы тебе поможем, дорогая Евдокия, мы умеем делать так, чтобы женщины становились привлекательными. Ты ведь сама теперь этого хочешь, правда?
– Да.
– Для начала, тебя надо вылечить. Ты умеешь лечить то, что творится с твоим лицом и ногами?
Женщина грустно покачала головой:
– Плохо. Это очень плохо поддается лечению. Ко мне обычно люди с другими проблемами попадают.
– Мне кажется, или у тебя лицо стало чище? Евдокия подошла к зеркалу.
– Действительно. Начали проявляться положительные стороны. Я заметила ещё вчера, что ногам стало легче. С чего бы это? Надо подумать.
– Нечего тут думать – грязь развозить! Есть улучшение, так радуйся! Давай что‑нибудь поедим.
– Давай.
– Что‑нибудь богатое золотом и калием у тебя есть?
– Чем?
– Золотом. Организм золота требует. Что здесь странного? Твой организм никогда ничего не требует?
– Бывает… Но у меня золото только в чистом виде есть: украшения, бабушкины ещё, обручальное кольцо.
– Тащи.
– Как это «тащи!»? Это семейные реликвии…
Евдокия говорила неуверенно. Всё, что касалось семейных ценностей, казалось ей сейчас пережитком прошлого. Украшения она никогда не носила, обручальное кольцо выглядело насмешкой на толстом, постаревшем безымянном пальце правой руки. С трудом сняв тоненькое, потёртое колечко, ополоснув его водой, как украшение на изысканное блюдо, с горечью, обречённо, водрузила символ вечной любви на горку блинов и подвинула фавну.
– Ешь. Со сметаной вкусно.

* * *

Фиолетовый фон не долго царил в голове Сергея Алексеевича. Через несколько минут пробились‑таки информационные потоки в чёрно‑белом цвете, непонятного содержания. Несвязанные между собой сюжеты не очень мирного содержания сменяли один другого. Баталии, костры, тюрьмы. «Что это ещё такое?» Картинки цветные, радостные, он привык рассматривать в медитации, а вот такая тема освещалась впервые. «Приехали!» Страх коснулся ментального тела и быстро сполз на эфирное, как чума, плодился быстро, проникал в каждую клеточку тела. Захватив всё без остатка, стал хозяином всех ощущений. Физическое тело во власти энергии страха забилось в ознобе, мозг парализовано работал только на обработку этого состояния. Контуженая мысль «Что делать?» металась в ограниченном пространстве позвоночного столба между сердцем и мозжечком. Страх перерастал в ужас. Было понятно, что психика долго не вынесет такой атаки. «Ещё чуть‑чуть и я сойду с ума. Не надо. Не надо. С чего это? С чего? Надо что‑то предпринять. Уйти в себя, спрятаться. Сконцентрироваться.» Попытка овладеть собой дала моментальные результаты. Уйдя в себя, Сергей Алексеевич понял, что страх находится внутри; глубоко зарыты в его сущность каналы, по которым легко, беспрепятственно, в любой момент, эти разрушающие на своём пути всё, вибрации могут ворваться в жизнь, в тело, в душу. Спрятаться некуда. Он раскрыл мутные глаза, зацепился взором за ствол ближайшего дерева, по нему провел взгляд до высокой кроны, над которой чуть виднелось голубое небо. Кусочек яркого, радостного, чистого, придал силы. «Это только энергия. Просто эмоция. Просто страх, сам по себе, живой организм на частотах, с которыми я ещё не в ладу. Я знаю, кто ты. Ты – страх, просто энергия, каких много. Пошёл вон! Я хозяин в своём теле! Вон!» Глядя в небо, повторяя, как молитву, исступленно, обречённо: «Вон! Вон!» через несколько минут почувствовал облегчение.

– Молодец. 
– Это только начало. 
– Думаю, он может справиться. 
– А может и не справиться. 
– Увидим. 
– Увидим. 

На дрожащих ногах, обливаясь холодным, болезненным потом, хватаясь посиневшими, с отхлынувшей кровью руками за стволы деревьев, победитель, не осознающий себя таковым, брёл назад, к дачному посёлку. На маленькой, неокрепшей без должного количества солнечного света рябинке, повисла сшитая Евдокией, не модная, богатырского размера, с трогательными рюшами на груди, блуза Сутра. Почему‑то находка приободрила. Комкая в руках творение жены, шагая твёрже, уверенней, мыслями вернувшись в свою сложную личную жизнь, незаметно для себя заговорил вслух:
– Прости, меня, прости, Дуняша. Что же делается‑то со мной, дураком? Плоть говорит, или душа любит? Как бы понять самому. Господи, вразуми меня, дай мудрость, дай силу! Силы, стоящие за мной! Зачем?! Зачем попал я в эти сети? Что надо‑то от меня? Что понять, или что сделать? Не бросайте, подскажите!

– Слышишь, это к тебе обращаются. 
– Слышу. 
– Ну, так ответь. 
– Пусть успокоится сначала. 

Возникло знакомое ощущение, что тебя видят и слышат. Нетерпение пришлось унять. Он знал, что надо просто ждать, и всё станет ясно тогда, когда настанет нужное время.

– Он успокоился. Транслируй. 
– Не может он принять пока этих потоков. Смотри сам. Женщины его заблокировали, и родители претензии испытывают. Пусть с блоками своими разберётся, а там видно будет. 
– Попробуй все же, вдруг получится. Старается парень. 
– Ладно. 

Хаос в сознании быстро структурировался. Стала выстраиваться более‑менее разумная картина происходящего. «Женщины – обе дуры, по‑своему каждая. Поэтому им наука моими руками преподносится. Подобное притягивает подобное. И я дурак – влип в историю. Оказаться в эпицентре астральной битвы между женщинами – верная погибель. Есть надежда, что драки не будет. Евдокия может сдаться без боя, может просто простить. Соня молодая, даже юная, перегорит быстро. Ребёнка поддерживать – не проблема. Замыкаться на этом этаже, возиться с женщинами, тратить на это жизнь – мелковато, тем более что по большому счёту, ни одна не устраивает полностью. Так как слить их воедино удастся вряд ли, переживать по этому поводу смысла нет. Надо подниматься выше. Рядом человек, у которого можно многому научиться. Жизнь жены, оказывается, гораздо многогранней и интересней, чем можно было себе представить. В каком‑то смысле она меня намного опередила. Пока я занимался своим здоровьем и играми с простенькими людьми, Дуня втихую от мужа пробила каналы, о существовании которых он и не догадывался. Дела… Кто же она такая, моя Дуня? Такими материями запросто распоряжается. Вот это дело стоит затраченных энергий собственной жизни.»

– Что‑то село. 
– Маловато село. Но я и на это не рассчитывал. 
– Пусть отдохнёт. А то перегреется. 
– Пусть. 

Мысль о том, что надо бы как‑то вникнуть в деятельность жены и начать игру на уровне параллельных миров, легла на душу так, будто бы только её там и ждали. Стало легко и спокойно, силы опять возвращались в истерзанное сомнениями и страхами тело.

Глава 7

Натсах устало смотрела на Тела. Поддержка друга и соратника выражалась в готовности помочь, но она не торопилась опираться на его опыт. Самое интересное для сущности Нат сейчас происходило на Земле.
– Ты уверена, девочка, что это испытание тебе по силам? Тел кружил рядом, подыгрывая её воплощенной энергии.
– Девочка. Тогда уж девочки, вернее будет. Я постараюсь. Не отвлекай меня, друг мой, уйди. Мне и так не просто вести всех. Благодарю за поддержку. Я сообщу, если потребуется помощь. Если смогу.
– Вот‑вот. У меня есть уверенность, что тебе очень скоро потребуется помощь. Я буду рядом, а с общим наблюдением за зоной пока справится Ген. Рабочее пространство для сущностей, прибывающих в воплощенном состоянии, было похоже на спальни и рабочие кабинеты одновременно. Небольшие изолированные подпространства различной формы, подчиняющейся желанию обитателя, хранили нежно и надёжно каждое свой объект. Существовали комнаты похожие на спальни в детском саду, в которых прибывали сразу большое количество трепетно дышащих, но явно крепко спящих, молодых и неопытных, не нуждающихся в сложных уроках, духов, набирающих свой бесхитростный, но, тем не менее, трудный, земной опыт. Между рядами колыбелей, похожих на чаши из света, скользили, излучающие материнскую и отеческую в одном любовь, фигуры наблюдателей за подрастающим потенциалом Вселенной. Мудрый и опытный дух, как правило, уединялся в ранее самим собой построенное подпространство, которое было бы в состоянии обеспечить ему все необходимые на земном пути условия для решения конкретных, заранее обозначенных задач. Встреча на Земле двух людей, одушевлённых энергией Натсах, в планы самой Натсах, Тела и Совета, определённо не входила. Но именно эта ситуация при ничтожной вероятности, по крайней мере по видению главной героини событий, назревала стремительно, будоража своей неоднозначностью. Колыбель части Нат, прибывающей в обители Духа, находилась в пространстве дышащем и проницаемом, пропускающем в себя близких и Учителей. Энергии в колыбели оставалось достаточно для того, чтобы при необходимости ей можно было передвигаться в пределах кабинета‑спальни и общаться с родственными по задачам сущностями. Однако большая часть заряда во всех проявлениях уникального опыта прибывала в процессе земных трудов, воплощенная не в одном человеческом теле. Как перенесёт пространство непросчитанное развитие событий, отразится ли встреча на состоянии физических тел безболезненно, не собьется ли программа духа Нат в деструкцию, знать не мог никто из близких.
– Я благодарна тебе, Тел. У меня ещё есть не менее двенадцати часов земного времени. Здесь – это вечность. Постараюсь придумать что‑нибудь. Прошу тебя, помоги мне войти в контакт с Хранилищем, подключи меня к книгам о встречах с самими собой. Думаю, это будет лучшая помощь.
– Конечно, дорогая! Так и я буду мироощущать себя комфортнее.
Тел подплыл к экрану, расположенному здесь же, в кабинетной части спальни, настроился на заданную волну.
– Нат, здесь всё про йогов, про состояние самадхи. Видимо, надо точнее формулировать запрос. Посмотрим… Физические тела с одинаковым зарядом.
Тел углубился в изучение материала. Нат ждала. На Земле бежало время, в мире, уравновешивающем земной, двигалось неспеша, еле заметно, на стыке миров кропотливо работали Мудрейшие из Мудрейших, поддерживая эту иллюзию для тех, кому она была объективной реальностью, кому игра с энергией уровня «время» ещё была нужна и интересна.
– Всё в порядке, Нат. Мудрейшие предвидели всё. На критическом расстоянии включаются элементарные физические законы. Девочки просто не смогут встретиться.

* * *

Хором предпочитал оставаться невидимым для обоих своих наблюдаемых. Он был здесь же, рядом с Телом и Нат, в уютном и функциональном мирке духа, плодотворно прорабатывающем многоуровневые и неоднозначные, хорошо продуманные или авантюрные, поддерживаемые Высшими или не получившие покровительства, замыслы, способные с большой вероятностью стать событиями в физическом мире.
Оставаясь незамеченным, не вмешиваясь в работу воплощенного младшего друга, получивший статус «Способный видеть Девять Миров», со своей высоты осмысливал надвигающиеся события. Он помнил, как некто, чьё имя сегодня, если бы только кто‑то дерзнул произнести его в мыслях, встряхнуло бы Вселенную так, что добрая треть программ на развитие сбилась бы в сторону деструкции; тот, чей возраст приближался к бесконечности ещё тогда, когда им пришлось наложить друг на друга свои энергии в процессе решения индивидуальных задач, представившийся Хору, как Саху, миллионы земных лет назад собрал намеренно всех людей, одухотворённых своей энергией, в дно время и в одном месте. Он был таков, что мог использовать биологические тела людей, как материал для кройки и шитья. Для мощного духа, желающего экспериментировать, люди были лишь тканью, из которой выходили, благодаря его виртуозному владению мозгом, роскошные одежды или примитивные аксессуары в дополнение к уникальности зрелого опыта. Опытный, он продолжал оставаться ребёнком своей неугомонностью в играх, развлекаясь многообразием генетического материала. Боль и наслаждение не имели значения для Саху. Имел значение только новый опыт Вселенной.
Тот, кого тогда называли Саху, воплощаясь в троих, заставлял этих трёх одновременно прийти в одно ущелье в горах, которых ныне не найти ни на поверхности Земли, ни под толщей океанской воды.
Однажды, трое мужчин, претендующих на звание мудрецов, освещенных светом духа Великого, верные собственной силе воли, сошли с ума и бросились в ущелье одновременно, не дойдя друг до друга по тридцать три метра. В другой раз, три женщины, совершая паломничество, отказались от данного себе обета и в необъяснимом страхе бежали домой, не приблизившись друг к другу и на сотню шагов. В третий раз две женщины и мужчина подошли друг к другу вплотную. Сердца их не выдержали усилившегося многократно света ведущего духа. Они погибли, восторженно глядя друг другу в глаза, впустив в себя долгожданную истинную взаимную любовь. Много раз экспериментировал Саху, выбирая тела и попроще генетикой, и посложней, дробя на различные части соотношение женского и мужского, наделяя их разной властью своей, собирая в выбранной точке Земли до ста человек одновременно. Разум получал для Великой Вселенной и для себя самого результаты достойные его Высочайшего переосмысления. Тот день, когда их было сорок два, приближающихся к Великому озеру, расположенному в центре единственного и громадного материка, Хор, воплощенный милой, впервые за весь свой многотрудный путь светло и искренне влюблённой женщиной, шёл за любимым слепо и доверчиво, полагаясь на силу и мудрость храброго, могучего воина, гордо называвшего себя сильным мужчиной. Хор помнил смятенье ранимой ещё души, которое в процессе событий постепенно перерастало в священный трепет, а затем взвилось ужасом неотвратимо грядущей потери. Идущих в никуда, за своими мужьями, по разному, порой абсурдно, объяснявшими своё стремление к самому глубокому и чистому, самому загадочному и разнообразному в проявлениях своих озеру жизни и смерти для многих Великих, было девять. За женскими воплощениями Саху мужчины их в тот раз почему‑то не шли. За некоторыми увязались сёстры и братья, кто‑то шёл с другом, кто‑то с отцом. Саху не мешал никому лицезреть свою силу, наслаждаясь лишь неожиданными условиями нового опыта. Всего шестьдесят человек, испытывавших разные чувства, вовлекались тогда в одну человеческую трагедию, давая духу желанную пищу.
Саху был в них, в сорока двух. И был он вне этих тел. И рядом, и далеко, в мирах души и духа одновременно, он созерцал и чувствовал, он жил сразу на всех доступных ему уровнях, постигая последствия своего гениального и сумасбродного выбора. Сорок два человека, и раздираемые противоречивыми чувствами, и умеющие быть выше суетных энергий, мужчины и женщины, разного возраста и разного генетического исполнения, шли на встречу сами с собой, с блокированным могучей энергией духа мозгом, будучи не в состоянии объяснить логически влечение страстной души. Хор был привязан тогда своей неуправляемой нежностью не только к сильному телу, но и к тому, что из непостижимых, высоких глубин смотрело порой через любимые глаза властно и мудро, парализуя силой и предопределённостью.
Привыкшие к художествам Саху наблюдатели, беспристрастно вписывали в книгу жизни его все нюансы происходящих событий на Земле. Глубокое, как море, холодное и чистое, как родник, синее, как небо, почти идеально круглое по форме, обрамленное, и лесами и пустынями, скалами и пологими берегами, Великое озеро виделось сверху чудесным произведением искусств содружества Мудрых Творцов. Казалось, они предусмотрели своим ухищрённым умом все возможные варианты использования этого грандиозного резервуара. Скалистый берег переходил в песчаный каменистым ровным плато, отшлифованным, вроде бы ветром, но подозрительно искусно для воздуха, обладателя почти монохроматической души, не управляемой Духом. Размеры и обитатели бассейна поражали даже тех, кто обязан быть беспристрастным по положению своему, кто на службе наблюдательной системы уже забыл, что значит чувства. Через леса и болота, через степи и горы, кто годы, кто месяцы, кто лишь несколько дней, шли люди сюда, на каменистое плато у Великого озера, веря сознательно или слепо ведущему духу, не понимая, что приближают неумолимо час желанного опыта сами себе.
Лишь поставив ногу на плато, каждый устремлял глаза вдаль, туда, где влажным воздухом, шумом волн, запахом свежести чувствовалась Великая вода. Озеро влекло, притягивало, и они, завороженные, подходили всё ближе к манящей глади, забыв всё, даже себя.
Хор помнил, как тот, кого он смел ещё любить больше жизни, большими шагами, покачиваясь на усталых от длительного похода ногах, шёл, тупо и восхищенно глядя на синие волны. Тогда и почуяло сердце беду. Оглядываясь по сторонам, беспомощно внимала женщина всем обстоятельствам своего последнего дня.
Люди не смотрели друг на друга. Они видели только Его, Велико озеро, энергией своей способное предотвратить уход в обитель Духа или столкнуть туда неожиданно. Завороженные, они благодарили себя за проделанный путь, ибо казалось им, что они прикоснулись к святому. Воин, желавший быть сильным мужчиной, называвший себя таковым, за‑хлёбываясь величием мысли, создавшей мощь и насыщенную многогранность сотворённого, пронзённый прозрением, содрогаясь, рыдал, и влажный поток воздуха, не имеющий определенного направления, размазывал солёную воду по крепким щекам.
Слёзы текли из глаз, ранее никогда их не видевших, сердца чувствовали любовь, ранее никогда не изведанную, тела подчинялись силе, о которой мозг не имел информации. Женщины, мужья не пошли за которыми, первыми стряхнули с себя власть Великого озера. Озираясь, на ровном плато они замечали фигуры усталых путников, казалось, достигших цели: кто‑то сидел, уставившись в даль, кто‑то лежал, глядя в небо, кто‑то брёл, не пытаясь побороть оцепенение.
Дойдя до высшей точки своего воплощения, имея время расстаться с прошлым, люди, наполненные духом Саху, предпочитали тратить последнюю энергию этой жизни, не заводя новых знакомств, не вступая в контакт с теми, кто на расстоянии сотен метров друг от друга, носил внутри себя импульс единой программы, задача которой – выявление законов действия силы духа в различных генетических и пропорциональных условиях. В тот раз Саху вошёл в каждого лишь одним процентом своей энергии. Саху был обоснованно самоуверен.
Пятьдесят один процент в обители Духа. Он царь и бог для этих тел. Он решил, что пора. И сорок два, понимая лишь то, что правы, глазами стали искать глаза. Сорок два обрекли себя сами, удивляясь, порой, лишь тому, что где‑то потеряны семь.
Хор, будучи женщиной, всеми астральными фибрами накрыл тело любимого война. Хор видел и помнил: те, рядом, похожие на умалишённых, невидящими глазами сканировали всех, приближавшихся. Юная, уставшая дева, искавшая земную любовь, взглянув в глаза зрелому философу, стала старой мгновенно и сотлела. Философ перевёл глаза на нищенствующего монаха; оба, испытав приступ ярости, пали на землю с взорвавшимися сердцами. Женщина, ветреная и безрассудная, вскрикнула, собрав на себе взгляды всех, стянула с многих остатки похоти, очистила собой до блеска почти святого юнца, и ринулась с воплем на ближайшего в мужском одеянии, чтящего превыше всего простой незатейливый секс. Тела их мгновенно срослись. Ещё живое, дрыгающееся нелепо и изумлённо, излучая оттенок праведного гнева, оно, неопределёнными контурами туловища опираясь на четыре ноги, вращало бесформенным глазом, впитавшем четыре ранее существовавших. Кто‑то в ужасе бросался бежать к воде и прыгал вниз, в синюю, равнодушно собирающую любую дань, живую вечно, сущность, сглаживающую любые земные процессы. Кто‑то просто терял сознание навсегда. Святой соединился с самым порочным, и оба тихо и нежно растворились, превратившись в свет.
Один устоял. Один, любимый Хором. Она, тогда внезапно понявшая, что может спасти жизнь ценою жизни своей, не раздумывая, шагнула вниз и разбилась о камни. Один, вдохнув полной грудью, когда закончилось всё, понял вдруг, кто он такой.
Отдавая почести ушедшим, принимая помощь других, сопровождавших близких, но не сохранивших их, он собирал трупы, заваливал их камнями и думал о тех семерых, что так и не пришли к месту встречи.

* * *

Тогда – его звали Хор. Теперь – он звучит, как Хором. Тогда – высшей точкой доблести духа его была жертва; теперь, «Способному видеть Девять Миров» не пристало спасать жизнь ценою жизни другой, пусть даже своей. Теперь он знает иные пути. Теперь задача его научить, как не использовать смерть инструментом для сохранения жизни.
«Рискованную схему игры выбрала Натсах. Это, скорее всего, влияние Тела. Безопасность гарантирована тем, кто не ставит задач, прожигая энергию покровительствующих. Безопасность гарантирована тем, кто за неё потом дорого будет платить, или уже внёс предоплату. Натсах не из таких. Нат всегда была разумно трудолюбива. Её нынешнее звучание содержит слог Сах. Саху… Его опыт поможет, наверное, через меня. Увидим… Попробуем…»

Глава 8

Развалившись на стареньком продавленном диване, Сутр смотрел телевизор. Телевизор был новый и большой, но качество изображения из‑за плохо установленной антенны фавна не устраивало. Рябь в глазах утомляла и настраивала на философские частоты. Сотворив себе тишину волшебной кнопкой пульта управления, превратив тем самым говорящее и показывающее чудо в мертвый чёрный ящик, гость деревенского дома в квадрате 2543 блаженно предался праздным размышлениям. «Торопиться мне никуда не надо, потому как портал после такого инцидента будет закрыт несколько дней. За меня никто переживать не будет, так как я рядом с Евдокией, и все это, наверняка, знают. Почему именно я остался здесь, разберёмся потом, а пока есть возможность поближе разглядеть людей. Вот это очень хорошо. Евдокия не такой уж типичный представитель своего сообщества, судя по тем сюжетам, что транслирует их телевидение. Гибнут, убивают, эмоции распускают. Террариум какой‑то. То, что Великое Слияние им будет на пользу – это точно. А вот зачем другим мирам принимать это безобразие? Что полезного нам может принести разбалансированная система? Наша веками отработанная стабильность, налаженное перераспределение энергий согласно их иерархии и иерархии потребителей здесь отсутствует напрочь. Что мы им можем дать – понятно, непонятно зачем нам они. Это надо будет вынести на обсуждение, когда вернусь. Тренинг всех систем жизнедеятельности, конечно, здесь великолепный. Использовать все свои ресурсы, пробуя все возможные режимы существования – наслаждение. Ощущение силы и мудрости многогранное. Неужели для этого? Может быть, может быть. Это не мало. Испытательный полигон для своих возможностей – вот что приобретём мы. Это должно укрепить и наш мир. Наверно… По крайней мере, это хоть как‑то объясняет необходимость слияния».
В дверном проёме, ведущем на террасу, неожиданно возник хозяин дома с льняной блузой в руках.
– Уважаемый, вы бы прикрылись, что ли, – женщина всё‑таки в доме. Сергей Алексеевич бросил кофточку, метя в самое уязвимое место фавна.
– Как скажете.
Сутр аккуратно расправил на своих бёдрах потерянный было предмет конспирации.
– Так лучше?
– Гораздо.
– Вы зря беспокоитесь. Ваша женщина не из тех, кто боится таких видов. Она привыкла, уверяю вас. Я‑то это точно знаю. Мы много лет очень близки с Евдокией.
– Кто это мы?
– Вся группа контактёров. Наш тесный коллектив экспериментаторов только через вашу жену и познаёт особенности человеческой природы.
– В каком смысле?
– В самом естественном. Не режем, не бьём, химией не травим (фавн припомнил мимоходом увиденные в новостях сюжеты), просто наблюдаем поведение в нормальных для её обитания условиях.
– И какие же процессы вы наблюдаете?
– Запущенность. Крайняя запущенность здоровья, эмоциональный застой. Это, конечно, лучше, чем эмоциональная распущенность, присущая большинству людей, но здоровью и застой не полезен. Простите, но уж если вы интересуетесь здоровьем жены, хотел бы вам заметить, что ваша роль здесь, как врачевателя, как мужчины, была бы здесь очень кстати. Ваша ментальная установка на необходимость иметь под боком набор женских энергий в постоянном тонусе, будет созидающе воздействовать на жену, конечно, если вы будете не только хотеть, но и что‑то делать для этого.
– Что вы имеете ввиду?
– Какой вы тупой! Подарки дарить, комплименты говорить, нежить, любить, в общем. Как она от вас не ушла, если вы этого не умеете?
– Она меня любит.
– Загадка. Как люди умудряются выживать без жизненно необходимых энергий? Надо будет с Евдокией на эту тему поговорить. Хотя… Как знать, выживет ли она, если срочно в этот процесс не вмешаться. Живёте‑то вы, в среднем, все маловато.
– Кто вы?
– Люди, люди. Мужчины ещё меньше, если вы забеспокоились по этому поводу. Гибкости в вас не хватает. Обаять женщину, занять чем‑то интересным, запустить на новый круг развития, чтобы не скучала и в ваши дела не лезла, – трудно, что ли? А вам всё по прямой, да в лоб, да как короче, как быстрее! Творчески подходя к процессу изменения женщины в нужном тебе направлении.
В комнату ввалилась Евдокия.
– Это что ещё за пропаганда античеловеческих настроений?
– Нет‑нет, ты зря, Дуня, это очень интересно.
– Ах, да! У тебя же вхождение в новую жизнь, тебе полезно. Ну, общайтесь, общайтесь.
Она ушла. Мужчины переглянулись. Фавн заговорщицки понизил голос до шёпота.
– Никогда не поздно! И с ней тоже.
Сергей Алексеевич всё больше проникался симпатией к лохматому красавцу, вальяжно раскинувшему своё великолепное тело на его, Сергея Алексеевича, любимом диване. Шерстяное покрытие на ногах фавна перестало казаться уродством; копыта, нагло упирающиеся в расшитую крестом подушку так, будто лежали здесь по праву, вызывали интерес, подобный интересу энтомолога, нашедшего неожиданно муху цеце в средней полосе России.
– Простите, а можно я вас пощупаю?
– Зачем это?
– Очень хочется.
– «Очень хочется» – это для меня пропуск в мир неизведанного. Щупайте. Нежно поглаживая шелковистую шёрстку на лодыжках, ковыряя пальцем костяной нарост, Сергей Алексеевич разохотился и уверенно начал двумя руками ощупывать строение необычного для человеческого скелета строение коленного сустава. Далее его затянуло своей упругостью и прекрасной формой бедро. Разгребая заросли шерсти в надежде поближе ознакомиться с кожей, способной выносить такую нагрузку и оставаться в какой‑то степени человекоподобной, человек доставлял фавну истинное плотское наслаждение.
– Продолжайте, продолжайте.
– Да я уже закончил.
– Как жаль!
В дверях стояла Евдокия, уже минуту наблюдавшая за происходящим.
– Чем вы занимаетесь?
– Знакомимся.
Ответили хором и слишком поспешно, доверия у женщины не вызвав, но она не привыкла концентрироваться на негативных впечатлениях и, махнув рукой, быстро переключилась опять на запущенное, лишённое женской ласки, домашнее хозяйство.
– Кстати, можно, наверно, перейти и на «ты». Я побуду у вас несколько дней, пока изменится обстановка у портала. Ты не против?
– Нет.

* * *

Несмотря на странное поведение взрослых, Мишка был счастлив: наконец‑то в жизни появилось хоть что‑то необычное, достойное настоящего исследования. Его удивляло, почему взрослых устраивают их каждодневные, суетливые заботы, сводящиеся в основном к обустройству быта. «Вот так расти, развиваться, учиться… И всё для того, чтобы потом всю жизнь ходить на работу, готовить еду, ухаживать за огородом? Надо будет что‑то придумать другое». С появлением хвостатых гостей в жизнь ворвался свет надежды: «Я родился не зря! Что‑нибудь, да придумаю!» Срочно захотелось с кем‑нибудь поделиться этой радостью, и, увидев медянку, ползущую осторожно между бабушкиных грядок, ребёнок пристал к ней. Подняв с земли сучок, присев на корточки, Мишка остановил движение змеи, развернув палочкой её голову к себе.
– Слушай, что я тебе расскажу, а то ползаешь тут и ничего не знаешь. В мире есть существа отличные от людей, но не менее разумные. Каков их уровень развития мне ещё предстоит выяснить, но дело в том, что никто кроме меня не собирается пока этим заниматься. Как жить без единомышленников? Не знаешь? Я тоже не знаю. Но отступать при первых же трудностях не собираюсь. Для начала нам с тобой потребуется выяснить, почему никто не помнит того, что помню я.
Змея заворожено смотрела мальчику в глаза.
– Тебе интересно! Это здорово. Думаю надо захотеть, чтобы подобное повторилось, и, когда оно повторится, постараться уловить закономерности в развитии событий.
– Ты умён не по годам. За свои триста пятьдесят лет жизни вижу такого мальца впервые. Как тебя зовут?
Под большим листом садовой земляники на сухой плодоножке, лишённой плода, сидело обросшее всклоченными волосами маленькое существо, похожее на гнома. Гномов юному исследователю уже доводилось встречать не раз, но выглядели они по‑другому и разговаривать, казалось, не умели. Однако, эта встреча почему‑то не удивила:
– Михаил.
– А. Тогда понятно.
– Что тебе понятно?
Мишка взлетел вверх, подхваченный сильными руками деда. Через мгновенье внимательная слушательница светло‑серого цвета пала, видимо, жертвой собственного любопытства, перерубленная пополам лопатой.
– Михайло, ты разве не знаешь, что змеи бывают ядовитыми, и от них надо держаться подальше?
– Знаю. Но мне надо было с ней поговорить.
– Ну, теперь можешь разговаривать.
Дед поставил внука на место и ушёл, предварительно закинув часть змеи, обремененную головой подальше, за ограду. Мишка уставился на пляшущий в судорогах хвост.
– Что за варварство!
Из‑под листа вылезло то, что недавно пыталось установить контакт.
– Не переживай. Смотри.
К ним ползла голова с началом тела. Два куска соединились, плотно прижались и срослись. Мишке показалось, что гномоподобный делал при этом какие‑то пассы руками. Впрочем, это было не важно. Важно, что слушатель не пострадал.
– Спасибо тебе за змейку.
– Пожалуйста. Только её лучше все‑таки отпустить, а то она потеряет скоро терпение. Может укусить.
– Да я же её не держу!
– Ты хочешь, чтобы она здесь была. А ей это не надо. Отпусти её своей мыслью.
– Ладно.
Медянка, будто очнувшись ото сна, покрутила головой и двинулась в первоначальном темпе в сторону леса.
– Тогда, может быть, ты меня послушаешь? Хочешь, я расскажу тебе про сатиров.
– Отарков.
– Сатиров. Я не знаю никаких отарков.
– Это почти одно и тоже. Мы здесь называем их отарками.
– Так ты их знаешь?!
– Да. Надоели хуже горькой редьки. Балуют тут по ночам, скачут, как лошади по болотам, дважды под их копыта попадал.
– Как же ты жив остался?
– А что со мной может случиться? Я же эфирный. Просто неприятно проявляемое неуважение. Они же в гостях на наших мхах, так пусть чтут хозяев, а то, ишь, распрыгались.
Мишка потыкал в ворчуна пальцем. Палец проходил маленькое тело насквозь.
– Здорово!
– Что за неуважение! Тебя кто воспитывает?
– Вот, они.
И Мишка показал на вышедших из дома взрослых.
– Да? Ну, я тогда пойду. Встретимся ещё.
– Надеюсь.
Мир становился всё прекраснее! Найти неожиданное понимание под кустом садовой земляники – разве это не здорово! Продолжая сидеть на корточках, задрав голову, блестящими глазами глядя в небо, Мишка улыбался во весь рот.
– С тобой всё хорошо, мальчик?
– Да.
– Ты не хочешь поиграть с ребятами?
– Нет.
– Ты растёшь некоммуникабельным, Миша.
– А я и не хочу быть кабельным. Я же человек.
Бабушка озабоченно завздыхала, выдумывая способы приобщить ребёнка к играм со сверстниками.

* * *

Виктория Глебовна настороженно наблюдала за Игорем Петровичем, который, заколачивая гвозди, в такт ударам молотка, разговаривал сам с собой вслух:
– Я же видел у неё хвост! Не помню, как, но видел! Чертовщина какая‑то! Нечисть притягиваю! Почему рядом со мной оказалась нечисть? Виктория Глебовна решила обидеться. Мешать потерявшему контроль над собой мужчине не стала, а на всякий случай подошла к зеркалу и, повернувшись спиной, разворачивая голову на максимально возможный угол, стала рассматривать себя со спины. «Какие он хвосты там видит? У кого? Сдвинулся мужик. Господи, за что мне такое наказание? И не так, чтобы очень пьющий, ведь. Неужели за жену его пострадаю? Господи, так не большой же он подарок, чтобы за него страдать!» Она отогнала неприятные мысли, резонно решив зря себя не тревожить: «Глядишь, всё и обойдётся как‑нибудь».
Игорь Петрович в сотый раз прокручивал события минувших дней. Почему‑то они не восстанавливались в хронологической последовательности. Однако, взметнувшийся из‑под тяжёлой юбки, сильный, упругий, с кокетливой кисточкой хвост он помнил отчётливо. «Господи, неужели я теряю разум? За что мне такое, о, Господи? Неужели за махинации с деньгами? Так то же для блага семьи, не для себя же!» Здесь главбух вспомнил, что семья его эти деньги видела мало, зато Виктория Глебовна насладилась ими вдоволь. Захотелось найти себе оправдание, и оно, конечно же, с готовностью нашлось: во‑первых, Виктория – тоже почти семья, родная стала давно; а во‑вторых, жена сама виновата – не надо было унижать его человеческое достоинство своими едкими замечаниями. Получилось убедительно, и Игорь Петрович какое‑то время работал почти спокойно. Обедали обычно, как в Англии, часов в пять вечера, а то и позже. Последнее время достойный аппетит почему‑то не возникал без предварительной рюмочки коньяка или водочки. Эту особенность своего организма Игорь Петрович упорно не замечал, не смотря на последовательное и демонстративное желание Виктории перейти к трезвому образу жизни. «Если она об этом хлопочет, значит, это нужно ей, а не мне», – вполне резонно решил для себя мужчина, уважение которого к женщине ограничивалось последнее время рамками финансовой поддержки последней.
Накрытый к обеду стол украшала бутылка «Белого Аиста». Игорь Петрович почувствовал прилив положительных эмоций и приятно бодрящее чувство голода, чем‑то похожее на страстное желание жить. Виктория вздохнула украдкой, но сегодня душеспасительных бесед почему‑то решила не проводить. С третьей рюмочки, да под горячий украинский борщ, жизнь утомлённого загадками собственной психики главбуха снова была прекрасна, а душа беззаботна.
С наслаждением, причмокивая и постанывая от удовольствия, Игорь Петрович поглощал сочную солянку с жирной свининой, когда на свободном стуле, стоящем здесь же, рядом с обеденным столом, на недостроенной и не застеклённой веранде, проявилась глотающая слюни, с вожделенным сочувствием смотрящая в его рот, на исчезающие там куски мяса, худенькая старушка, подозрительно старомодно одетая. Заметив на себе взгляд ошалелых глаз, бабушка засмущалась, опустила глаза и надвинула беззубую нижнюю челюсть на нос.
– Викуся, ты это видишь?
– Что?
Виктория Глебовна, сдерживая раздражение, уставилась на пустой стул.
– Не. Она не видит.
Бабушка виновато вжала голову в плечи.
– Меня мало кто видит. Я, видишь ли, на почти невостребованной частоте нахожусь. Нейтральная я: гадостей людям не делаю, да и с услугами особо не лезу, вот и не нужна почти не кому.
– Сгинь! Сгинь нечистая!
– Ну, что ты, милый, какая я тебе чистая‑нечистая. Я сама по себе. Успокойся. Кушай, доставь бабушке удовольствие, дай посмотреть: больно уж ты кушаешь хорошо, смотреть вкусно.
Игорь Петрович почувствовал, как знакомо, по накатанному пути, его начинает покидать сознание. Гостья, заметив мертвецкую бледность на лице собеседника, заторопилась уходить:
– Нет‑нет, не вздумай, не вздумай отключаться. Она‑то, Викуся твоя, тебя не включит, как Дуняша, на раз‑два, а мне потом за тебя на общем собрании оправдываться. Ухожу, ухожу, болезный ты мой, но я вернусь потом, когда ты окрепнешь. Отдыхай пока, отдыхай!
Старушка совсем по‑человечески ушла, подбирая обеими руками старомодные юбки, через дверной проём, не успевший ещё обзавестись дверью, замешкалась на ступеньках, поворчала на отсутствие дорожек во дворе. Новоявленный «ясновидящий» неожиданно почувствовал свою исключительность, почти избранность, посерьёзнел, потряс головой, поиграл подсохшими мышцами, пожмурил глаза, откашлялся зачем‑то и из остатков собственного достоинства соорудил новое для себя самомнение, сводящееся приблизительно к последующим его размышлениям: «Я не сумасшедший. Я просто особенный человек, каких мало. Я вижу то, что другие видеть не могут. Это дар свыше. Его надо ценить, а значит, меня надо ценить. Я одинок на своём уникальном пути, и искать понимания у тех, кто не видит, бессмысленно. Надо учиться жить среди тех, кто тебя никогда не оценит».

– С каким материалом приходится работать… 
– Не привередничай. Собрался же он; правда, на свой манер, но все же, это означает, что у нас с тобой есть надежда. 
– Надежда есть всегда. 
– Не ворчи. Не пойдет в нужное русло, перекроем память, выведем из игры. Попробовать в любом случае стоило. 

Виктория Глебовна с грустью наблюдала за странным поведением своего Гусика, похожего сейчас больше на гордого, даже в ощипанности своей, боевого петуха.

* * *

Старый таинственный лес испытывал новые для себя ощущения. Внутри намеренно поддерживаемой хранителями неподвижности назревало особое, творческое, напряжение.

* * *

Сутр не торопился возвращаться в лес. Не тянуло его и к подобным себе. Странным образом здесь, в доме Евдокии, поддерживаемом последнее время больше её мужем и Сонечкой, фавну было комфортно, как в родной обители. Он не хотел думать о том, чем ему аукнется такой отдых на территории сопредельного пространства. Что‑то подсказывало ему, что, либо он выкрутится, если что, либо выкручиваться просто не будет необходимости. Благообразный Сергей Алексеевич оказался благодарным слушателем и почти состоявшимся мыслителем. Соображения человека на счёт личности и уровня развития фавна явно шли последнему на пользу. Ощущения владельца золотосодержащих костных и мышечных структур были сродни состоянию курортника, нефтяника с севера, впервые принимающего лечебные процедуры под ласкающем солнцем Крыма. Восхищение уверенностью козлоногого в своей мужской силе и мудрости перекачивало энергию человека в резервуар, питающий поле носителя рогов и копыт.
– В голове не укладывается, как ты можешь говорить со мной на одном языке так непринуждённо, будто это твой родной язык.
– Просто твой череп без рогов и меньшего размера. Складывать некуда.
– Рога‑то здесь при чём?
– Антенны, понимаешь ли. Привычка людей уповать лишь на собственное трудолюбие в изучении языков ошибочна. Расслабься, почувствуй музыку языка, познакомься с ним, как с живым организмом, восприми его душой, полюби. И он твой. Поработать, конечно, придётся, но совсем в другом режиме, не напрягаясь, играючи, как с другом. Люди‑то всё ещё в военном режиме строят отношения с изучаемыми предметами, а война, как известно, не бывает без потерь. Налегая на язык в неправильном состоянии, насилуешь его, он и оказывает сопротивление, не даётся. А если берёшь силой, то цена высока – годы, годы жизни. У вас их и так мало. Конечно, фавны не все говорят так же виртуозно, как я на неродном языке, но это только потому, что им это и не нужно. Наши рога – гениальное изобретение разума Творца. Интуиция благодаря форме и положению этих наростов, к стати сказать, у всех чуть различающихся, развита лучше, чем у людей. Если у фавна возникло необоснованное желание выучить чужой язык, он точно знает, что это пригодится, иначе желание не возникло бы. Это есть необходимость в рамках его программы развития. Понимая, что желание и необходимость, это одно и то же, гораздо проще мобилизовать себя для реализации правильного состояния приятия нового контакта с неизведанным полем, то есть языком. Взять состояние уважительного интереса, симпатии – это самое основное, а дальше всё зависит от потребностей в глубине изучаемого материала. Кому‑то для поверхностного изучения достаточно и двух‑трёх дней.
– Восхитительно!
– Норма.
– Слушай, а Творец‑то у нас с тобой один или разные? Почему, ты с рогами, а мы без? Почему наши миры изолированы друг от друга, не знаешь?
– Догадываюсь.
– Поделись.
– В школе нам это не преподают, но для желающих получить информацию масса возможностей. Я размышлял и на эти темы тоже. Вообще‑то, люди для фавнов – тоже миф, как и фавны для людей. Я думаю, такое положение дел не случайно. Думаю, наши миры творчески воздействуют друг на друга посредством взаимных выводов относительно наших форм жизни и перестроечных процессов внутри каким‑то образом связанного сознания. Кстати, осознание вас, людей, как формы жизни, присутствует лишь у пяти процентов нашего населения. Другим вы просто не интересны, или же вас не воспринимают иначе, как вымысел, так и не получивший должной энергетической подпитки для полной реализации. Расслоение в нашем обществе по уровню жизни и степени интеллектуального развития так же присутствует, как у людей. Кто‑то тупо занят лишь приземлёнными делами, интересы многих дальше собственной персоны не распространяются. Мы во многом похожи. Творец основной идеи, безусловно, один. А вот дальше. Представь гениального профессора вашего университета или какого‑нибудь важного государственного исследовательского института, не перекрытого препонами бюрократии и зависти коллег. Сказка, конечно, но как модель для рассмотрения, пойдет. Тем не менее, представь. Он будет все свои идеи воплощать в жизнь собственноручно? Вряд ли. Начнёт, запустит мысль, набросает эскизы и отдаст ученикам, чтобы тоже развивали свои идеи. У него этих идей бесконечное множество, а там ещё подрастает поколение гениальных, не менее его самого, разных по образу мышления младших коллег. Представь, что, соблюдая уважительность друг к другу, они делают одно общее большое дело. А если учитывать, что воплощенные уже идеи начинают жить собственной жизнью и тоже как‑то влиять на последующие воплощающиеся мысли гениев, а, значит, и на них самих, то обозначить в этом круговороте конкретного создателя конкретной реализованной энергии замысла невозможно. Работает сообщество Творцов под руководством уважаемого и мудрого авторитета. Наступает момент, когда авторитет должен уйти на покой, тогда его влияние будет продолжать распространять имя или информация об имени, пока не забудется, а ещё мощнее излучает само творение. Оно само – вечный генератор поддерживающих авторитет создателей вихрей памяти о Творце.
– Говори помедленней. Я не успеваю переваривать твои слова.
– Да я уже всё сказал, в общем. Разве что, твой вопрос о изоляции наших миров друг от друга остался неохваченным. Может, сам сообразишь?
– Может. Но хотел бы услышать тебя. Никто не знает, удастся ли нам потом ещё поговорить.
– Ладно. Изоляция, искусственные границы нужны везде, где стоит вопрос о сохранении целостности, как самостоятельного, уникального организма, любого образования, любого уровня, для сохранения жизни. Убери у клетки мембрану, она погибнет. Сними с человека кожу, он подцепит заразу и умрёт. Информационная блокада необходима, когда мыслящий организм не способен пользоваться данной ему энергией мысли безопасно для соседствующих с ним форм жизни. Собственно, мои личные догадки относительно истории возникновения границ между нами таковы. Известно, что был светлый период в жизни людей, когда мысли их были наделены такой творческой силой, что любые задачи, вплоть до самых интимных, решались одной лишь концентрацией на желаемом результате при условии правильного выполнения рекомендуемых правящими мудрецами гигиенических процедур для собственных тонких структур, которые сейчас кое‑где упоминаются у вас, как астральное и ментальное тела. Люди играли собой и процессом жизни счастливо, самозабвенно, одаривая себя различными энергиями, оседавшими на тела ожидаемыми формами. Женщины меняли внешность, оставаясь узнаваемыми для своих близких лишь своей уникальной сутью, над которой властен один лишь творец. Мужчины состязались в физической силе и изобретательности, развивали фантазию, что сейчас, к несчастью, не почитается должным образом у людей. Для забавы приблизить своё тело к форме зверя и не потерять своей сути, было любимой игрой. Лохматые нижние части тела нравились женщинам и были удобны для многих жизненных ситуаций, рога, как выяснилось, изменяли способность мыслить в более продуктивную сторону. Но светлый век скоротечен. Такие игры довольно быстро стали регулироваться законами по вполне основательным соображениям. Но основным законом был всё ещё закон свободы выбора. Жить долго в одной форме тела, в одних и тех же энергиях скучно. Менять по выбору форму тела и образ скоро стали не только из развлечений. Близилась эра хаоса. Нашлись умельцы, способные продолжать эксперименты со своими жизнями и без должного соблюдения гигиены психического поля. Начались злоупотребления силой и властью мысли. Видимо, разрушая себя в процессе насильственных актов к ближнему, мозг всё же постепенно утратил возможность виртуозно управлять мутационными процессами: они стали медленными и мучительными. Приходилось делать однажды выбор на всю жизнь. Основная масса людей желала быть похожей на мудрецов, которые не носили на теле шерсти. Часть, полюбившая бытие на рогатую голову, была вынуждена уйти и жить обособлено, так как её выбор выглядел неуважением к старейшинам. Какое‑то время мы соседствовали и навещали друг друга. Но всему приходит конец на Земле. В период царствования агрессии и вражды досталось и фавнам. Нас оделяли качествами совсем нам не присущими, чтобы списать на наше племя свои грехи, сделать виновными в своих бедах. Сопротивляться физическому насилию было не сложно. Сложнее противостоять ментальному. Грязные поля сплетен и просто фантазий испуганных самими собой людей мешали жить. И мы решили уйти совсем. Благо интуиция рогатых голов подсказывала, что это возможно. Думали, искали выход. А в это время в параллельном потоке энергии земного времени, в одной из наиболее вероятностных линий развитии судьбы человечества, но с противоположным знаком относительно нашей, происходили события вытесняющие людей из общества фавнов. Накопленная энергия мысли, действующая в процессе реализации программы выживания людей, с одной стороны, фавнов, с другой, создала переход, по которому, люди уши к людям, а фавны, к фавнам.
Я думаю, есть миры, то есть реальности в неизвестных нам временных потоках, где уживаются все реализованные формы разыгравшихся фантазий свободных от оков насилия мыслителей. Но наши миры, хотя и противоположны во многом, во многом подобны. Потому‑то у нас появилась возможность встретиться.
– Так ты думаешь, что твоими прародителями были люди?
– Какая разница?! Мы от людей, они от нас. Я тебе изложил схематично свою теорию, обосновал принципиально необходимость разделения.
– И все‑таки? Твоя теория очень похожа на пересказанную версию слышанной ранее от кого‑то истории. Это точно только твои соображения?
– Не важно. Думай, человек! Если моя теория пришла мне в голову, так она точно где‑то жила всё это время. Кто‑то её выносил, родил, выпустил бродить, а я подобрал, переосмыслил, подредактировал. Если ничего подобного не было, оно бы и в голову не пришло.
– Мало ли какая дурь в голову залетает порой.
– А ты дурь‑то не вылавливай. Настраивайся на то, что твою жизнь поддерживает, а не разрушает.
– Как ты просто рассуждаешь! Настраивайся. Есть силы, что тебя в миг расстроят, если им надо.
– Мало ли что есть! Есть вообще всё. Ты знай, что тебе из этого всего надо. Туда и смотри. Не распыляйся, иди по выбранному пути, гони сомнения.
– Как‑то у тебя всё очень просто получается.
– А ты любишь сложности?
– Да нет. Сложности я не люблю, но жизнь всё равно сложная штука.
– Жизнь – это не штука, а организм дышащий, постоянно меняющийся, требующий уважения и понимания. К любым проявлениям жизни нужно научиться относиться вполне определённо. Иначе в твоей жизни будет полная неразбериха, как это твоё «да нет». Так «да» или «нет»?
– Сомнения, я считаю, полезны. В их процессе и происходит развитие.
– Развитие происходит в процессе поиска, а не сомнения. Для развития необходимо движение. Сомневаться – топтаться на месте. Решения надо принимать быстро, на интуиции и понимании вопроса, на сомнения энергию не тратить. Если ты сомневаешься, значит, у тебя не достаточно знаний по переосмысливаемому вопросу. Набирай знания, изучай вопрос. Это есть набор силы, а сомнения – трата.
– Ты никогда не сомневаешься?
– Нет. Предпочитаю просто размышлять.
– А сердце твоё никогда против разума не выступает?
– Что‑то не припомню.
Сутр явно от чего‑то испытывал дискомфорт. «Привирает, наверно, рогатый. Чувствую его, внутренне весь напрягся, не сомневающийся он наш!»
– Сергей Алексеевич по привычке искал сложности в том, что объяснялось гораздо проще. Покрутив головой в поисках чего‑то Сутр спросил:
– Ты мне не подскажешь, где у вас тут нужду малую справить можно?
– А. Пойдём покажу.
На топот вышла Евдокия.
– Куда это мы несём своё обнажённое тело? За фавна ответил муж:
– Я его в туалет провожу.
– Придумал, тоже! Ты, милый мой друг, хоть и в гостях, но на осадном, считай, положении. Так что, ведёрко возьми, пописай или ещё там, что тебе надо, сделай, а Серёжа вынесет во двор, что бы ты там лишний раз не светился.
– Издеваешься, Дуня! Я тебе, что санитар или сиделка?
– А ты не брезгуй, вырабатывай правильное отношение к продуктам человеческой жизнедеятельности. Воспитывай в себе стойкость к различным запахам. Широкое поле для творчества человека разумного в работе над своими слабостями. Самосовершенствуйся на деле, а то лишь говорить мастер.
– Помилуй, Евдокия! Я лучше юбку одену, чем вот так в ведро другу.
– Как хотите. Но на двор голым не ходить!

* * *

Сонечка чувствовала себя неуверенно. Еще вчера всё казалось ясно, как божий день. Пусть не просто, но ясно: если любишь, надо бороться за своё счастье, за свою любовь. Эта философия не обещала лёгкой жизни, но давала полное понимание дальнейшего пути. Всё было просто и понятно: любишь – вперёд, действуй! Евдокия что‑то заронила в душу. Кажется, это и называют зерном сомнения. Нечто, пока неопределённое, формировалось между пупком и сердцем.
Старый, почти формальный, забор не закрывал обзор соседнего участка, где находился дом любимого и его жены. Сонечка постоянно поглядывала в сторону соседского огорода, на котором периодически появлялась Евдокия. Вдруг на дорожке, ведущей к уличным удобствам, появились Сергей и высокая статная девушка, коротко стриженная, красивая, уверенная, в юбке стиля «у меня такие ноги, что лучше их никому не показывать». Это было что‑то новое. Влюблённое сердце дрогнуло и неприятно заныло. Девушка в длинной юбке шла неторопливо, осматривая ветхие строения рядом с домом удивлённо и настороженно. Лесничий на пол шага сзади, вытянувшись, почти вставая на цыпочки, размахивая странно как‑то руками, будто оправдываясь, тихо говорил ей что‑то на ухо. Девушка открыла дверь выгребного туалета и остановилась, как вкопанная. С минуту шло совещание у зловонной кабинки, после чего до Сонечки донеслось вполне отчётливо: «Давай ведро!» Что всё это могло означать, ей было не понятно, но хозяйское поведение красивой дамочки неприятно отзывалось в беременном организме ощущением похожим на чувство ревности. Уверенная в себе стриженная быстро пошла в дом, а благообразный возлюбленный суетливо бросился в сарай, потом также недостойно и смущенно, будто воровато, на согнутых в коленях ногах, несколько раз пробегал по двору с ведром. Всё это не нравилось Сонечке: «Так он всё‑таки был дома, но был не один, а с этой. Кто это такая? Что там у них происходит? И почему так спокойна была Евдокия Андреевна, когда узнала про нас? Может, для неё не новость подобные измены мужа?»
Сидя на сухом и тёплом, родном каждой трещинкой своей, давно облезшем крыльце, девушка размышляла о навалившихся на неё новых состояниях. Теория истинной любви, преподнесённая в своё время любимым, не подтверждалась практическими испытаниями. Ревность выплыла на поверхность неожиданно и уверенно захватила власть над другими чувствами. Разум пока был волен размышлять более‑менее разумно, и Соня решила срочно этим воспользоваться, пока злое раздражение не поднялось на уровень горла, не подчинило душу, не задушило. «Что со мной? Господи, что со мной?! Я задыхаюсь от ненависти? Похоже, это очень похоже на ненависть. Ненависть к кому? К ней? К этой длинной? Она‑то здесь при чем?! Тогда к кому? К нему? Похоже. Нет. Это просто ненависть. Сама по себе. Она просто есть, и есть в моём сердце. Вот это номер. Вот так истинная любовь.» Соня была шокирована увиденным в себе, раздавлена, разоблачена. «Господи, так что же это? Я не умею любить?»

– Ещё немного и научишься. Крепись, дорогая, крепись. И так всё 
очень не плохо. Не раскисай. Поможем, чем сможем. 

Что‑то теплое ласково накрыло, будто успокаивая, притупило боль. Навалилось оцепенение. Облегчение было поверхностным, но всё равно желанным. Заноза глубоко, даже не в сердце, а, казалось, в самой сути человеческой, застряла намертво.

Глава 9

Чета Сусаниных‑младших провела субботний вечер в кругу близких родственников на даче у Сусаниных‑старших. На утро воскресного дня Марина чувствовала себя отвратительно.
– Сегодня полнолуние?
– Нет, вроде. Оно уже было.
– Ты не помнишь, когда у меня были месячные?
– Десять дней прошло, как закончились.
– Точно? А почему мне плакать хочется, выть, прямо‑таки?
– Маришка, успокойся. Что с тобой?
– Не пойму.
– Может быть, тебя сглазили?
– Кто? Родственники твои?
– Мало ли… Всякое бывает. Ты у меня красавица, умница, муж тебя любит. Позавидовала, может быть, тётка моя женскому счастью твоему. У неё‑то своего нет, а радоваться за всех она не умеет.
– Да нет. Не чувствую я с этой стороны проблемы. Проблема как будто во мне, внутри, понимаешь? Меня что‑то изнутри раздирает, как будто я что‑то ужасное сделала, непоправимое. Ну, как же это объяснить.
– Радость моя, может, ты беременна?
– Не знаю.
– Сходи‑ка ты завтра к врачу.
– Может быть, сразу к психиатру?
– У тебя не пропало чувство юмора. Это положительный момент.
– Какой там юмор! Я становлюсь психопаткой.
– Не выдумывай. Всему есть рациональное объяснение. Надо его только найти.
– Да и так объяснение есть. Что‑то изменилось после нашей поездки на болота, ты разве не заметил? Как будто зацепилось что‑то, прилипло, жить мешает, к себе тянет.
– Маришка, ну, ты и напридумываешь порой.
– Ты же сам говорил, просто так мысли в голову не приходят. Если мысль зацепилась за тебя, так это кому‑нибудь нужно. Хорошо бы понять, кому и что нужно.
– Давай я тебя к целителю отведу. Мне давно самому с ним хотелось познакомиться – много о нём слышал – да всё как‑то повода не было.
– А слышал от кого?
– От заводских. Многие к нему обращались, оставались довольны. Дядька грамотный, говорят, всё объясняет понятно, видит, что и откуда взялось, убрать грязные энергии с тела и помехи из мозгов может.
– Многообещающе.
– Попробовать‑то можно.
– Что‑то пока не хочется. Попробую сама справиться.
– Дерзай. Как это у тебя получится, интересно.
Через два часа любопытство взяло верх над устойчивой ранее потребностью к самостоятельности, и Марина дала согласие на визит к человеку с таинственными возможностями. Василий с помощью даров цивилизации в течение пятнадцати минут разузнал у коллег по сборочному цеху адрес и имя волшебника, а ещё через два часа, ведомые больше интуицией, чем обоснованной необходимостью, Сусанины входили в пятиэтажное кирпичное здание городской поликлиники, под крышей которой, благодаря полнейшей неразберихе в экономике России и замыслу Высших, практиковал, справно платя аренду в карман главврачу, некий маг, по имени Андрей Тимофеевич. Поликлиника была тиха и безлюдна. Блуждая по коридорам в поисках нужного кабинета, Марина начала нервничать, вспоминая, что воскресные дни, особенно летние, обычно бывают выходными. Почти убедив себя в бесполезности потраченного на дорогу времени, она постучала в дверь с табличкой, номера на которой видно не было.
– Входите.
– Можно?
Марина аккуратно ввела только голову в пространство длинного узкого кабинета, еще не уверенная в том, что попала именно туда, куда стремилась.
– Можно, входите.
– Вы Андрей Тимофеевич?
– Да.
– Да?
В пустом почти кабинете, интерьером которого являлись: стол, четыре стула, умывальник и странные рисунки на стенах; у окна, положив руки в карманы белого докторского халата, стоял мужчина среднего возраста, среднего роста, среднего телосложения.
– Проходите, садитесь.
Вцепившись в руку своевременно подоспевшего к ней мужа, Марина вошла в кабинет вся сама и втащила следом физическое тело Василия, все остальные тела которого стремились остаться снаружи.
– Можно, мы вдвоём?
– Можно.
Андрей Тимофеевич сел за стол, жестом указав посетителям на стулья у стены, напротив. Огромные серые глаза, казалось, излучали тепло и грусть одновременно. Шапка тёмно русых, неестественно густых и жёстких, прямых волос с проседью, стриженных по горшок, смотрелась неуместной над его бровями своей чрезмерной величиной. Усталое лицо с ввалившимися щеками приобрело сходство с моржом благодаря пышным, закрывающим обе губы, явно любимым и ухоженным, но тоже чрезмерным, усам.
– Я вас слушаю.
– Со мной что‑то неладное происходит последнее время.
– Что именно?
– Я чувствую перемены внутри себя, хотя ничего не происходит на самом‑то деле.
– Так это хорошо. Меняетесь, значит, растёте.
– Наверно, но мне плохо. Как будто боль живёт где‑то внутри, очень глубоко. Боль душевная. Вы не думайте, я не сумасшедшая. Что‑то сильнее меня раздирает меня изнутри. Как с этим жить, как реагировать, я не знаю. В общем‑то, в жизни всё хорошо, а мне плохо.
– Как вас зовут?
– Марина.
– Сядьте, Марина, удобно! Расслабьтесь по‑возможности, руки на колени положите, глаза лучше закройте!

– Приветствую Вас, Силы, стоящие за Мариной, женщиной сидящей передо мной. Прошу Вас, помочь мне. Не вижу причины, приведшей эту женщину ко мне. Подскажите, что я должен донести до этого человека, чем я могу ему помочь. Зачем Вы привели её ко мне? 
– Приветствуем Тебя, Благородный! Мы её к Тебе не приводили, однако, уж если дошла, нагрузи её чем‑нибудь, пусть переосмысливает. 
– Благодарю за информацию. 

– Марина, вы вспомните, пожалуйста, может быть, что‑то всё‑таки происходило с Вами в недавнем прошлом. Что‑то такое, что непосредственно к вашей жизни отношения не имеет, а вот мировоззрение встряхивает. Сусанины переглянулись, девушка заёрзала на стуле, а пальчики её вцепились в коленочки.
– Я не сумасшедшая.
– Да Вы не переживайте, я вижу, что ваше психическое здоровье в норме.
– Мы с мужем видели фавнов в лесу под Владимиром. Видели очень близко, слышали их громкие голоса. Я очень напугалась.
– Ещё бы. И я бы напугался.
– Правда?! Вы мне верите?!
– Конечно.
– Я уже думала, что как‑то моё состояние связано с той встречей в лесу. Но как связано?
– Встреча была случайной?
– Нет.
– Поясните. Вы искали в этом лесу что‑то?
– Да. Их и искали.
– Зачем?
– Интересно было.
– Что интересного?
– Необычная форма жизни. Редко встречаются такие существа. Хотелось удостовериться, что они действительно водятся в лесах России, как выглядят.
– Женщина… Ваша рассудительность достойна похвалы. А силы Тьмы как выглядят, не хотели бы посмотреть?
– Нет. А при чём же здесь силы Тьмы?
– Ну, мало ли куда Вас затянет любопытство. Я на всякий случай спросил. Любопытство не есть качество мудрых. Вы по потенциалу своему светлый и мудрый человек, но пока потенциал свой не видите, кто Вы и зачем пришли, не помните.
– Куда я пришла, чего не помню?
– На Землю.
– А.
– Энергию свою могучую хорошо бы на дело тратить, а не по лесам растрясать в поисках приключений. Но это моё личное мнение, а Ваша жизнь в Ваших руках, как хотите, так и делайте. Я бы посоветовал Вам йогой заняться. Это поможет управлять состояниями, которые, порой, откуда невесть наваливаются. То, что происходит с Вами, мало связано с любопытным Вашим характером. Я на всякий случай Вас предупредить хочу: не ищите проблем себе дополнительных. Думаю, Ваша жизнь и так будет более, чем Вы можете сейчас себе это предположить, интересной и насыщенной.
– Спасибо.
– Да не за что. То, что происходит с Вами сейчас, связано с перестройками в высоких телах, настолько высоких, что мне недоступно увидеть причину. То, что я могу просмотреть, в достаточном порядке для того, чтобы я мог утверждать: в целом, Вы молодец. Старайтесь не обещать того, что не в Ваших силах, и не лезьте туда, где Вас не ждут.

* * *

Возвращаясь домой, не смотря на неудовлетворённость из‑за отсутствия чёткого объяснения причины происходящего, Марина, всё же, чувствовала себя совсем по‑другому: более устойчиво и уверено.
– Васечка, какие это высокие тела у меня есть?
– Буддхи.
– Какие?
– Если тебе интересно, я дам тебе книги. Читай и просвещайся.
– Когда?! Работай, учись, будь хорошей женой, любовницей, домохозяйкой, да ещё и просвещайся!
– Захочешь – успеешь.
– Спасибо.
Девушка обиженно запыхтела, шумно и резко выдыхая воздух.
– Не надо дуться. Я тебе всё расскажу, что знаю, но я знаю мало. А сейчас голова занята перевариванием информации.
– Какой информации?
– Полученной от Андрея Тимофеевича.
– Так он же и не сказал толком ничего!
– Просто ты не услышала.
– Не выпендривайся, Васька!
– Прости, милая, дай мне подумать. Меня что‑то зацепило здорово.
– Он же сам сказал, что ему недоступна причина, даже денег не взял.
– Информация не вся приходит в словах. Что‑то село без слов на ментальное тело. Я должен понять, что это, и систематизировать.
– Дерзай.

* * *

Андрей Тимофеевич размышлял о странном для его обычного ритма жизни стечении обстоятельств. Всегда день воскресный по наплыву посетителей был более насыщенным, чем день рабочий. Обычно приём проводился по записи, которая велась здесь же, в поликлинике его помощником и учеником в одном лице. Сегодня ни помощника, ни записавшихся заранее людей не было до трёх часов дня, но появилась пара молодых ребят, для которых, похоже, и была расчищена таким образом дорога для встречи с ним, с Андреем Тимофеевичем. Однако, информацию о посетителях что‑то ни один из эгрегоров, контактирующих с целителем, не торопился предоставлять. Ничего необыкновенно выдающегося, кроме относительной гармоничности и энергетичности, им самим тоже замечено не было. Единственное было для него однозначно ясно: те сферы, где происходили события у сегодняшней посетительницы, нуждаются в незамедлительном освоении. Иначе объяснить такой выдающийся акцент из случайных событий невозможно.
Не теряя времени даром, Андрей Тимофеевич снял лёгкие замшевые туфли, уложил левую ногу подъёмом стопы на бедро правой, привычно и легко водрузил поверх левой ноги правую аналогичным образом, выпрямил спину, расслабился и застыл в положении, называемом ещё падмасана, намереваясь с того же стула, на котором принимал посетителей, впрыгнуть на следующий уровень своего мастерства. Быстрый выход не удался. До перехода количества в качество, видимо, требовались дополнительные вводные условия. В дверь постучали.
– Здравствуйте, Андрей Тимофеевич! К вам можно? Я на три часа была записана.
В кабинете находились живот и грудь посетительницы, её саму ещё видно не было.
– Конечно, входите. Здравствуйте.
Пока в дверной проём протискивалось грандиозное тело, ноги волшебника успели занять более привычное глазу нормального человека положение под столом.
Выслушивая жалобы на здоровье роскошной формами дамы, опытный и в меру альтруистичный, дисциплинированный и уважительный ко всем и ко всему, человек, посвятивший себя делу помощи страдающим и болящим, добросовестно выполняющий своё обещание Высшим в течение пяти лет, понял, что более слушать подобные исповеди, как раньше, он не сможет. Подавив усилием воли напрашивающееся раздражение от неожиданно ставшего скучным процесса, взяв обычное для себя состояние милосердия с оттенком интереса к происходящему, в данном случае, с полнометражной женщиной, Андрей Тимофеевич смиренно принялся за работу, решив, однако, в первую свободную от посетителей и других, пока необходимых, забот минуту подумать, как жить дальше.

* * *

К вечеру воскресного дня состояние Марины было почти обычным, если не считать нового для неё ощущения замкнутого защитного пространства вокруг. Муж ушёл в себя и не торопился возвращаться, телефон молчал – все будто забыли о их существовании, улицы и дома летнего города, утомлённые длительным теплом, экономили силы, сохраняя тишину. Что‑то искусственное чувствовалось в безлюдности и неподвижности воскресения, неожиданно оставившего глубокий след в сознании мужской половины четы Сусаниных и спасшего от депрессии женскую. Марина казалась себе тупой и заторможенной. Разумно решив, что носить такое состояние комфортнее, чем утреннее, она решила не вмешиваться в происходящие с ней процессы, насилуя хрупкую психику силой собственной воли. В неестественной для городских условий тишине, сидя в старом продавленном кресле с невостребованной уже два часа книгой в руках, думая медленно, лениво ни о чём и обо всём, девушка неожиданно и чётко почувствовала чьё‑то присутствие. Это невидимое, но ясно понимаемое и ощущаемое, было к северу от неё, рядом с молчащим телевизором. Оно не напугало, а наоборот, будто впрыснуло острую струю мгновенной радости и неизведанного ранее оттенка высокого счастья. Это явно засветилось намеренно, дав понять, что оно рядом, заразив мимоходом потоком глубокой и многогранной, вечной и бесконечной, постоянно прибывающей истины. Марина, пронзённая, на миг прозревшая, резко выпрямила спину, вынырнув из объятий умирающего мягкого пристанища пыли и лени, стряхнув оцепенение и заторможенность, поняла, что начинает пробуждаться.

* * *

Виктор Владимирович, испытывая какое‑то особенное чувство, похожее на возбуждение от неожиданного успеха, названивал Сусаниным, чтобы сообщить о нашедшихся документах. Ему самому было неудобно перед собой за состояние мальчишки, ожидающего похвалу от взрослых по случаю хорошего поведения в гостях. Возбуждение не унималось, телефон Сусаниных продолжал быть хронически занят.
– Витюша, ты сядь, расслабься, позвонишь попозже.
– Сколько можно болтать!
– Они же не знают, что ты им пытаешься дозвониться. У них свой ритм жизни.
– Какой у них там ритм, когда документов нет!
Лаура вздохнула, решив не настаивать, так как её настоятельные рекомендации мужу расслабиться всегда вызывали дополнительный импульс упрямства в достижении ранее намеченной цели. Виктор Владимирович, попыхтев ещё немного у телефона, вскоре вообще забыл о существовании и Сусаниных, и документов у лесничего. Часов в десять вечера раздался звонок:
– Здравствуйте, Виктор Владимирович! Это Вы?
– Да. Здравствуйте.
– Виктор Владимирович, это Марина. Помните? Вы меня и мужа моего, Василия, до Москвы недавно подвозили.
– Да! Да, Мариночка, помню!
– Я решила на всякий случай вам позвонить, хотя мы завтра собрались идти о потере документов в милицию сообщать.
– Правильно, правильно сделали. Нашлись ваши документы.
– Не может быть! Здорово‑то как! А они у Вас?
– Нет. В лесничестве. Нам ваши документы и вещи не отдают. У них там своя бюрократия. Вам придётся ехать за ними.
– Ничего‑ничего, это ерунда. Я так рада, что они нашлись!
– А я хотел вам раньше об этом сообщить, но у вас всё телефон был занят.
– Странно. Вообще‑то никто не разговаривал.
– Может, трубка плохо лежала?
– Нет. Нормально лежала.
– Чудеса. Хотите, мы вас с собой в следующие выходные возьмём?
– Спасибо. У нас отпуск ещё не закончился. Мы, наверно, сами завтра съездим.
– Как хотите. Если надо будет, обращайтесь.
– Спасибо Вам.

* * *

Сусанины на электричке добрались до города; на дребезжащем, чудом передвигающемся, рейсовом автобусе с вечно и беспричинно злым водителем доехали до села, в котором располагалось местное лесничество. В лесничестве, смущаясь, объяснили, что лесник, который имеет интересующую молодёжь информацию, находится неизвестно где, так как спектр его деятельности очень широк, но, на всякий случай, имеет смысл заглянуть к нему домой. Расположение дома объяснили, адрес, на тот же всякий случай, дали, хотя ни один из домов посёлка табличек с номерами и названиями не выносил. Сусанины по приметам опознали дом лесника и, подумав недолго, вошли в открытую калитку.
Марина постучала в дверь дома и прислушалась. До её ушей, дислоцированных в районе крыльца, отчётливо донёсся топот копыт внутри дома. Василий, расположившийся было недалеко, под яблонькой, удивлённо принял стойку борзой на охоте.
Сутр, прильнувший к окну на втором этаже, узнал парочку насторожившихся любителей экстремального отдыха. Его раздирало озорством желание издать вопль в манере Певца. Пошарив глазами по окружающему пространству, на сколько позволял угол обзора, не увидев посторонних, Сутр разрешил себе акт насильственного воздействия на психику близких к прозрению, полагая, что отчитается за эту экзекуцию, если с него вдруг потребуют объяснение, универсальным мотивом: «Мол, в воспитательных целях».
Набрав в грудь побольше воздуха, для разогрева, на задержке дыхания, пару раз подпрыгнув на месте, топоча костяными стопами по половым доскам, и давясь от смеха, выпустил из себя странный вопль, мало похожий на ночную арию старшего по званию фавна. Потом, подкравшись к окну, стал подглядывать, желая насладиться произведённым впечатлением на гостей, но никого не увидел.
Напрягшийся было при первых доносящихся из дома звуках, Василий, как только Сутр запел дурным голосом свою булькающую хохотом песню, вспылил, будучи уверенный в розыгрыше, исполняемом местным шутником, и сам включился в эту игру. Решив, что неуважение к его персоне, проявленное обитателем дома, даёт ему полное право на подобную выходку, Сусанин, не дожидаясь приглашения, толкнул входную дверь и мягко, крадучись, не создавая шума от шагов, внедрился в дом. Быстро отыскав лестницу на второй этаж, легко взлетел по ступенькам, почти осязая покрасневшее от стыда уха какого‑нибудь подростка в своей руке. Оба были объяты хулиганским азартом. От нетерпения Сутр высунул всю верхнюю часть туловища в окно, свесившись с подоконника на улицу, в доме оставалось всё, что ниже пояса.
Вместо подростка наверху Вася увидел гарцующий на больших и настоящих козлиных ногах лохматый зад с хвостом. Творческое возбуждение от возможного воспитательного процесса резко сменилось предвкушением близкой расправы над собственным физическим телом. Василий взмок от холодного пота, который обычно сопровождает проникновение энергии страха в расшатанную систему неподконтрольных тонких тел самоуверенного дилетанта. После победы над тяжёлым недугом, приобретенным в семнадцатилетнем возрасте, гордыня периодически наезжала на центральную нервную систему победившего рок, делая её нечувствительной к голосу разума.
Под прессом страха сейчас она вывернулась в чувство собственного ничтожества, испытанное уже однажды на ночных болотах. Сутр от нетерпения бил хвостом об пол, пританцовывал и не слышал шагов за своей спиной. Когда же он, разочарованный, не лицезрев желанного испуга, втянул себя полностью в дом и отвернулся от окна, то увидел бледное, в испарине, почти детское лицо с выражением мольбы о пощаде. Фавну стало стыдно за свою выходку.
– Да, ладно тебе, парень, расслабься, присядь: я мясо не ем.
Так как ноги почему‑то свела знакомая до боли невосприимчивость к рекомендациям воли, Василий продолжал подпирать могучим телом бревенчатую стену. Сутр подошёл вплотную. Дневной свет и благородные черты лица вегетарианца постепенно отсутствием осязаемой угрозы возвращали чувствительность телу неучтивого гостя.
– Ты большой мальчик‑то! Крупненький такой, а пугливый. Будешь так реагировать на всё новое, мочеполовая система будет годна только писать. Нервы береги!
Фавн назидательно погрозил средним пальцем своей роскошной руки и эротично повилял лохматыми бёдрами. Василий непроизвольно опустил глаза на уровень танцующей части тела и зажмурился то ли от ужаса, то ли от зависти. По лестнице поднималась Марина.
– Васечка, ты что тут застрял?
Ответил, освоившийся и хозяйствующий в доме лесника, радушно улыбающийся, Сутр:
– Мы беседуем, деточка. Хочешь присоединиться? Проходи, не стесняйся.
– Нет‑нет… Я лучше внизу подожду.
Марина исполнила обещание буквально – она упала в обморок.
– Да что же это за беда с вами, с людьми! Чуть что – сразу теряем сознание. Что за слабая психика?! Что за выродившаяся генетика, не выдерживающая информационных переходов?! Никакой приспособленности к развитию. Чем вы занимаетесь, вообще, когда живёте? Новое не перевариваете, тело своё не бережёте, чужие территории осваивать не умеете. Ты почему без разрешения вломился? И женщина твоя такая же…
Ворча, Сутр поднял Марину и положил на хозяйский диван. Нажав на одному ему известные точки на голове девушки, пошептал что‑то на непонятном языке и повернулся к Васечке, который уже чувствовал себя почти безопасно.
– Вы пришли‑то зачем?
– Вещи наши и документы у лесника.
– Эти что ли?
Сутр показал на кучу хлама, приготовленного Евдокией на выброс и упакованного в мешки из‑под картошки.
– Нет. Что‑то не похоже. У нас рюкзаки из синего брезента.
– Не видел, не знаю. Ждите хозяев, они должны скоро появиться.
На диване завозилась, усаживаясь по удобнее, пришедшая в себя Марина. Она с интересом рассматривала стоящее рядом с ней тело.
– Простите, а вы кто?
– В каком смысле? Если вас интересует моя родословная, то, вкратце, я – фавн по имени Сутр. А в этом доме я гость лесника и его жены. Позвольте задать встречный вопрос. А вы кто?
– Мы люди.
– Я заметил.
– Меня зовут Василий, а это моя жена, Марина.
– Прекрасно. А ваши вещи и документы какими судьбами занесло в дом лесника?
– Мы их в лесу потеряли.
– Как же вы их потеряли? Что же вы делали в лесу?
– Отдыхали. У нас отпуск.
– Как же надо отдыхать, чтобы потерять рюкзаки в лесу?
– Какое вам дело? Почему вы так интересуетесь?
Марина начала раздражаться. Фавну именно это и было надо.
– А почему вы нервничаете? Вы что‑то дурное замыслили, раз нервничаете? Больные нервы – верный признак того, что вы живёте не в ладах со своей совестью. Совесть свою надо чаще слушать. Это всё равно, как с Богом поговорить, многое проясняется. Через совесть‑то ваше Высшее Я, то есть часть Бога, с вашим разумом и связывается.
– Я знаю.
Василий гордо выпятил грудь:
– Я практикую йогу.
– Знаешь, практикуешь, а совестью не пользуешься. Вы, люди – большая загадка. Что толку знать, если ты не применяешь знания на практике? Только спишь хуже.
– Я применяю. Я излечился от паралича нижних конечностей!
– Это похвально. Оживить конечности – дело нужное, а с центром управления связаться вы не пробовали? Вы только на периферии работаете? Головной мозг не очень интересует?
– Что вы себе позволяете?! Да я. Да что вам объяснять!
– Расскажите‑расскажите. Очень интересно.
– Вы специально нас оскорбляете. Я не хочу говорить с вами в таких тонах.
– А вы не оскорбляйтесь. Мало ли кто чего говорит. Давайте поговорим в других тонах. Задайте интонацию.
Сутр присел на обшарпанный стул, сдвинув ноги, положив руки на колени, как девочка‑школьница, всем видом своим демонстрируя смирение и расположенность к собеседникам. Василий позволил себе устроиться на диване рядом с женой. Посидели молча.
– Так что с головным мозгом? Вы так и не расскажите?
– Вот ты пристал!
– Сударь! Мы с вами уже на «ты»? Хорошо. А в чужой дом ты без приглашения вломился в сговоре с мозгом? Или с совестью? Кто заводила?
– Так ты же меня сам спровоцировал!
– Мало ли кто кого на что провоцирует! Тебе мозг на что? Ты не провоцируйся. Ты же практикуешь техники, позволяющие отличить чью‑то провокацию от голоса разума.
– Да уже как‑то не регулярно. Не получается заниматься регулярно: работаю, учусь.
– Ну, да: «за чертями по болотам бегаю.» Понимаю. Не до практик, не до совести.
– Откуда вы знаете?
– Совесть и разум слушаю. Они передают.
Детские щёки огромного юноши покрылись багровым румянцем, маленькая спутница жизни его заелозила на своём месте и зашмыгала носом. Сутр угомонился – его совесть передала, что цель достигнута.
– Хотите чаю? Мне разрешено здесь распоряжаться в отсутствии хозяев.
– Да, если можно.
– Сейчас, только пойду юбку надену, чтобы вас не смущать.
– Спасибо.

* * *

С самого утра Сонечку тянуло из дома вон. Если бы у неё были деньги, то она, не раздумывая, поехала бы на рынок в город и накупила бы детских вещичек. Но денег не было. В огороде хлопотала мама. Обречённостью веяло от её согнувшейся над грядкой фигуры. Сердце опять оказалось в тесках, заныло, запечалилось.
Захотелось броситься к маме на шею и расплакаться, как в детстве, уткнувшись носом в теплую грудь. Остановив свой порыв, стряхнув с себя жалость и нежность, она собралась, восстановив прежнюю решительность: «Нет‑нет. Я уже жду ребёнка, уже ничего изменить нельзя, мама всё равно не простит, не поймёт, она меня осуждает, надо привыкать, что её поддержки у меня нет».

– А твоя‑то у неё есть поддержка? Девочка, любовь – это то, что 
ты излучаешь ко всем. Нельзя любить одного 
и отвергать другого ближнего. 

Что‑то не складывалось в голове. Решительность долго не продержалась. Находиться дома, рядом с удручённой матерью, не было сил, да и идти особенно тоже не куда. Два дня, проведённые без любимого, показались вечностью. Знать, что он рядом, но не приходит и не зовёт, было пыткой. Как жить дальше самостоятельно, не опираясь ни на кого, она не хотела думать, – в эту сторону даже сориентировать мысли, казалось абсурдным. Душа гнала из дома, мозг удивлялся этому порыву и находил объяснения противоположной позиции. Когда Сутр разразился неудавшимся криком Тарзана, обе женщины, и Соня, и её мать, были в доме, но вопль не мог остаться не услышанным.
– Мама, что это?
Сонечка впервые за последний месяц, намеренно выйдя к матери из своего убежища, маленькой комнатки под самой крышей, обратилась к ней, забыв о свой непримиримой позиции.
– Не знаю. Хулиганит кто‑то, наверное.
– Это же из соседнего дома. Кто там может хулиганить? И Евдокия, и Сергей должны быть дома.
– Может, они и хулиганят.
– Там и топот какой‑то. Как это они так могут?
– Мало ли кто и как может.
– Мама, опять ты!
Сонечку задело за живое слово не высказанное, но висевшее в воздухе. Обида бросилась к лицу краской на щеках, по дороге обездвиживая мозг. Она выскочила на улицу и пошла к ставшему почти родным за последние полгода двухэтажному дому, в котором Сусанины знакомились в этот момент с Сутром. Решительно поднявшись на крыльцо, взявшись за перила, она приготовилась стучать в дверь, как вдруг почувствовала резкую боль внизу живота. Постояв, скрючившись, с полминуты, резко побледневшая и осунувшаяся, холодными и мокрыми руками цепляясь за стены дома, понимая, что происходящее с ней, лучше никому не видеть, девушка, парализованная болью, выгнув неестественно спину, запрокинув голову, медленно понесла себя назад, к матери.
Еле живая, она вошла в свою калитку, постояла ещё минуту и почувствовала, как по ногам течёт теплая кровь.
Через два часа в районной больнице, куда доставили соседку сердобольные односельчане на очень кстати оказавшейся исправной «Ниве», под жалким подобием наркоза, под маской, плод нежной страсти Софьи и Сергея вычищали из утробы врачи, объяснившие ничего не соображающей уже женщине, что у неё выкидыш. Мама, сострадающая боли дочери в обшарпанном коридоре перед операционной, облегченно вздыхала при мыслях, что всё произошедшее – к лучшему.

* * *

Евдокия не была в городе уже лет пять. Три часа она бродила по городу в сопровождении мужа, пытающегося из всех сил угодить ей. Сергей Алексеевич, виновато заглядывая в глаза жене, предлагал: «Может, надо ткани какой, а может полотенца? Давай посуду купим новую. А, хочешь, шторы? Там вон рынок открылся. Давай тебе одежду хорошую приобретём. Дуняша, подумай, что тебе нравится». Она чувствовала себя инопланетянкой среди суетящихся на рынке людей. И жители города посматривали на неё соответственно. Действительно, странновато выглядела эта с некрасивым, больным лицом толстая женщина в тёплой юбке до земли в тридцатиградусную жару. Рядом увивался, рассыпаясь в любезностях, вроде бы как, ухажер благообразной наружности: «Посмотри, Дуня, хорошая кофточка, тебе пойдёт, как раз под цвет глаз». Красивая молодая дама, скучая рядом со своим товаром, разложенным на старой клеёнке, на земле, сказала соседке по торговому месту, кивая вслед прошедшим супругам:
– Здесь следишь за собой, фигуру блюдёшь, гимнастику делаешь до упаду, лишний кусок хлеба не съешь, причёску каждый день, макияж. Так мужик, всё одно, дрянной попадается. А эта чувырла, глянь, заарканила какого.
– Да это же лесник наш, Галя. Он на всю округу один такой. Святой мужик.
– Ну и за что этой старой корове такой уникальный?
– Это, наверно, жена его. Они уже лет двадцать женаты. Я слышала, она целитель хороший.
– И как ей это в постели помогает?
– Так через столько лет жизни совместной, какая же постель?
– А зачем же они живут вместе?
– Не знаю. Привыкли, наверно. А может, он импотент.
– У целительницы муж импотент?… Ладно, по крайней мере, эта мысль меня успокаивает. Что за жизнь?! Как симпатичный мужик, так импотент или безденежный, что в общем почти одно и то же.
Галя занялась анализом следующей прошедшей пары.
Накупив всякой всячины, загрузив багажник старенького «Москвича» до упора, услужливо и виновато Сергей Алексеевич спросил:
– Домой поедем? Или ещё что‑нибудь надо, Дуня?
– Хватит, пожалуй. И так пол рынка скупили.
– Тогда садись, поехали.
– Подожди. Это кто вон там? Не соседка ли наша? Может, захватить её до дома?
Мимо рынка шла мама Сони.
– Здравствуй, Мария Петровна! Сто лет тебя не видела. Ты домой? Хочешь, подбросим?
– Да нет. Спасибо. Мне ещё надо здесь.
– Что надо‑то?
– Да дочка у меня в больнице. Я до вечера с ней побуду, а потом сама как‑нибудь доберусь. Я вышла пройтись просто. Уж больно там мрачно, тяжело. И от стыда, и от душевной боли, и от того, что спрашивала её именно Евдокия, явно зла на душе не держа, Мария Петровна расплакалась.
– Выкидыш у Сонечки. Не знаю, хорошо ли это, плохо ли. Прости ты её, Дуняша!
– Да я ещё и обидеться‑то не успела. У меня к ней, как к тому ребёночку, каким она была пятнадцать лет назад, нежность почти материнская. Обухом по голове она меня стукнула, это верно. Но обиды‑то нет. А вот теперь и не будет, наверно.
Грустно и больно было обеим, каждой по‑своему. Сергей Алексеевич, молча переваривавший услышанную информацию, стоял рядом, как посторонний. Женщины будто и не видели его, разговаривая о своём сокровенном. Мозг мужчины, ещё недавно раздираемого противоречивыми чувствами, вдруг заработал, как новый часовой механизм, всё стало просто и ясно; будто гора свалилась с плеч: «Не моё это. Мне туда не надо. Дуня, только, Дуня. С малышками пусть играют малыши, а я должен быть мудрым, верным, сильным, святым». Вслух он произнёс:
– Что Бог не делает, всё к лучшему.
– Бог. Уж наделал твоими руками. Тебе‑то всё к лучшему. Мать пронзила ненавидящим взглядом любимого дочери:
– Кобель, молчал бы уж. Я думала, хоть один мужик есть на свете стоящий, так нет же, все вы одинаковые.
– Прости, Мария Петровна, меня. Поверь, я бы стал, если надо, отцом хорошим.
– Ну, про то мы, слава Богу, не узнаем уже. А мужем ты для обеих хорошим бы стал?
– Не знаю. Я сам всю голову уже сломал.
Женщины попрощались тепло, на главного виновника событий, даже не взглянув. В деревню супруги ехали молча, думая каждый о своём. Молча перенесли сумки от машины к дому. Пока Сергей Алексеевич ставил машину в большой, кирпичный гараж, Евдокия поднялась на крыльцо и застыла. На террасе были слышны голоса, Сутр с кем‑то оживлённо беседовал. Но не это было самое странное. Она была уверена, что в доме находится Соня. Медленно, будто боясь новых открытий, вошла она в свой дом и настороженно посмотрела на девушку, сидящую к ней спиной.
– А вот и хозяйка! Знакомься, Евдокия. Это Василий, А это Марина. Они за вещами приехали.
Девушка встала, повернулась лицом, поздоровалась. Опытная целитель‑ница дала себе слово срочно заняться своим здоровьем: «О‑о. Мать, ты дала. Ревнуешь, что ли? Недостойно это. Если уж видение твоё даёт сбой, надо срочно лечиться. А то ещё дисквалифицируют тебя, контактёр».
– Здравствуйте. Это вы, значит, по ночам в лесу приключения ищите. Ну, кто ищет, тот найдёт. Ты, Сутр, естество своё, вижу, уже продемонстрировал.
Фавн с голым торсом, но в юбке, великолепно чувствовал себя, развалившись в единственном кресле, стоящем на террасе, рядом с накрытым столом.
– Проходи, дорогая Евдокия, будь как дома. Чаю хочешь? Ребята готовенькие. Можно вербовать. Первый стресс они ещё в лесу пережили, а сейчас, думаю, готовы сотрудничать.
– Как это сотрудничать?
Марина заволновалась.
– Успокойся, милая, насильно никто вас не заставит. Это только по доброй воле, если вам интересно.
– Конечно, интересно.
Это уже Василий, начавший было скучать без экстремального спорта, обнаружив новое направление смысла жизни, радостно согласился на всё и сразу.

Глава 10

Лесная братия уважала бабушку Олю. Она когда‑то погибла в окрестностях Мурома.
Утопленников в местных болотах за последние лет семьсот на территории таинственного леса хватало. Ещё раньше народ почему‑то топ меньше: то ли осторожнее и опытнее был, то ли физически сильнее, то ли просто не лазал, куда не надо. Совсем старых, возрастом более тысячи лет, топляков, которых было здесь около десятка, как‑то выудила одна мощная сущность, устроившая чистку местности на предмет загостившихся на Земле уклонистов от дальнейшего развития. Так что те, кто возрастом приближались к выловленным, вели себя очень осторожно, даже пытаясь по‑своему преображаться.
Надо сказать, что не все утопленники задерживались в лесах. Кто‑то сразу улетал вверх и растворялся в небе. Оставались те, кому нравилось быть здесь.
Шатались по лесам солдаты, погибшие в войнах, убитые в драках разбойники, люди заблудившиеся, задранные зверьём. Но их было не много. Такие, быстро насытившись прогулками, устав от однообразия жизни в лесу уже лет за пятьдесят – двести, находили дорогу домой, в обитель Духа. Бабушка Оля была единственной в своём роде. Набожная и одинокая в земной жизни дворянка, не очень понимающая, зачем ей эта жизнь, собственно, была дана, смолоду просила у Бога прощения за свою глупость и вообще за всё, но за что именно – она не осознавала. К шестидесяти пяти годам, когда милая дева уже превратилась в беззубую старушку, неожиданно её посетило осознание необходимости проехать по Владимирским и Муромским святым метам. Ворвавшийся в жизнь смысл, наполнил дряхлеющее тело радостью и силой. Но на подъезде к Мурому, задыхаясь от счастья, предвкушая благодать святости, она скончалась от сердечного приступа в своей карете. Освободившись от тела, похороненного с должными обрядами, посмотрев сверху на равнодушных племянников и сестёр, не чувствуя необходимости срочно возвращаться в тот мир, где всё меняется гораздо медленнее, чем на Земле, решила ещё погостить под Владимиром и завершить начатое было дело.

Здесь её чтили погибшей в паломничестве. Здесь, утратив энергии полей, носимых с собой при жизни в физическом теле, она неожиданно поняла, что довольно умна и красива. Здесь, не боясь молвы и осуждения общества, забыв о печати возрастной категории на эфирном лице, она кокетничала с каждым, кто более‑менее ей был интересен. Её считали умной и образованной, у неё спрашивали совета, а недавно, когда Старший по одной из территорий собрался идти то ли на повышение, то ли домой, в Обитель Духа, ей предложили занять пост главного по местности. Зная, что обязанности Старшего хлопотны и на короткий срок обычно не возлагаются, она отказалась, предпочтя роль серого кардинала в местах с более широкой географией.
Энергия мест, почитаемых как Святые, благодатно сказывались на всей братии, болтающейся на Земле без физической оболочки. Шалостями почти никто не занимался, вреда людям, любители шататься среди них, не приносили. Они тихонько, безобидно рассматривали технические новшества и вникали в течения моды.
Стремительно разрастающиеся садовые товарищества сначала вызвали негативную реакцию у консервативных местных обитателей, привыкших вылетать за новыми впечатлениями лишь в города и старые сёла. Однако, на общем собрании, под давлением бабушки Ольги и Старшего, постановили не противиться ходу истории, а приспособиться к ней, справедливо решив, что свой огромный плюс в этой ситуации они обязательно обнаружат позже.
Некоторые заделывались домовыми в новые дачные строения, что побогаче, оставляя простенькие хибары истинным членам данного профсоюза. Но затея с трудоустройством наскучила быстро своим однообразием, простоем в зимний период, а главное, неожиданно выявленными особенностями этого вида бизнеса: у домовых были обязанности. Данное условие и привязанность к одному месту выдержали единицы, а основная масса сбежала, освободив вакансии профессионалам.
Каждое лето приносило с собой массу весёлых впечатлений посредством гуляющей ночи на пролёт молодёжи. На успех в любви и флирте делали ставки, расплачиваясь собственной энергией. Особенно азартные игроки быстро растрясали весь запас придерживаемой ранее астрально‑ментальной материи и вынуждены были возвращаться домой, в Обитель Духа. Самым везучим игроком была баба Оля. Не имея практического опыта в сфере интимных отношений людей, она добирала теорией, иллюстрируемой реальными наблюдаемыми ситуациями. Её энергетический багаж настолько вырос, что она стала принимать свой юный облик и периодически засвечиваться на видимых некоторым людям частотах в самых разных ситуациях.
Однажды, получив от Евдокии очередную просьбу, Старший нашёл Ольгу у Святого источника, известного мало кому, и потому мало посещаемого. Она стояла в привычной молитве, молодая и завораживающе прекрасная.
– Прости, что отвлекаю тебя. Прошу, стань снова бабкой. Так оно проще мне с тобой.
– Что‑то надо?
– Надо.
Ольга стала тем, что приняло смерть в этих лесах, и приготовилась слушать.
– Здесь дела назревают не нашего уровня, но надо бы помочь, чем можем – Фея просила. Я звал народ, но не идёт никто. Чудеса какие‑то! Случиться дурного ничего не могло, домой никто не уходил. Где они все могут быть, не знаешь?
– Догадываюсь. Здесь недалеко участки садовые с премилыми хозяюшками. Подожди меня, я скоро.
Используя весь запас своей заработанной честной игрой энергии, баба Оля стремительно взлетела вверх, подсела на попутный ветер и над верхушками сосен понеслась в известном ей направлении. Скопление в основной массе своей серой энергии утопленников и случайно заблудших на их вожделенные стоны солдат второй мировой Ольга увидела сверху над одним из сотни одинаковых огородиков. «Ну, что ещё там у них?» – бабуля приблизилась к плотно стоящей плечо к плечу толпе.
Черноволосая красавица с достойными формами работала на грядках. Купальник, одетый по случаю жаркого лета, был привезён из Италии, где только‑только вошёл в моду стиль абсолютной минимизации трусов. Умершие несколько раньше, чем вчера, не были готовы к такой эротике на открытом грунте и не могли оторваться от зрелища.
Баба Оля подплыла к собравшимся, повисела рядом с тем, что было раньше мужчинами, оценивая открытый им вид. Потом она приблизилась к девушке и сказала ей на ухо:
– Ты что, бесстыжая, задницу‑то выставила на показ? Не чувствуешь, что ли, ведь всех мертвяков с округи собрала? Поди, прикройся! Красавица, слов не услышав, но, отловив смысл сказанного, в прямом смысле, висящий в воздухе, выпрямилась, испуганно озираясь. На соседних участках возились, не обращая на неё никакого внимания, женщины более старшего возраста в более целомудренных одеждах. Ощущение взгляда, однако, осталось. Решив, что ей просто напекло голову, черноволосая пошла в дом и одела кепку. Серая масса того, что осталось от мужчин, с облегчением вздохнула. Вернувшись, девушка немного покрутилась, рассматривая свой загар, и снова приняла удобное для работы положение. Баба Оля решила прибегнуть к совести наблюдающей стороны.
– Мальчики, хватит уже, насмотрелись. Старший зовёт, надо к нему лететь.
Не стройный хор голосов проявил негативное отношение к данному предложению, оправдываясь тем, что непосредственной властью Старший местности над ними не обладает, а его подчинёнными являются те, кто никогда не был человеком.
– Ах, так! Не указ он вам! Хорошо же! А как ваши Силы вас домой звать будут, так за заступничеством побежите к нему, мол, помоги, скажи, что нужны мы здесь, опираешься ты на нас! Бездельники, вам только права подавай! А обязанности пусть другие отрабатывают?!
Бабушка рассердилась, что было не в её правилах, и потому, не рассчитав нагрузку на физический мир, случайно, перебрав нижних частот в своём выступлении, проявилась, удивив огородницу с голыми ягодицами настолько, что та потеряла сознание, уткнувшись носом в мягкую, разрыхлённую только что самой собой землю. Упала она неудачно для себя в позу, грозящую перекрыть доступ воздуха, но для наблюдателей – ласкающую взор. Мальчики продолжали быть парализованными.
– Вы что не шевелитесь? Приведите кого‑нибудь, она же помрёт!
– Так, может, и хорошо. С нами останется.
– Вот вы ей нужны‑то! У неё устремления совсем другие, смотри, что она излучает. Или ты кроме того, что ниже пояса ничего не видишь?! Помощь зовите!
Серая масса расползлась на части и бросилась искать людей в хозяйский дом и на соседние участки. Помощь привели, девушка пришла в себя, надышавшись нашатыря из рук соседки с медицинским образованием. Люди списали происшествие на жару, посоветовали красотке отдохнуть и работать впредь с прикрытым от солнца телом. Жители невидимого для основной массы людей плана поплелись на общее собрание. У Святого источника вокруг Старшего уже собрались лесные обитатели мира, который принято в некоторых кругах называть эфирно‑астральным. Чёткую конфигурацию своих тел сохраняли не многие. Основная часть жителей, за полным отсутствием управляющего ментального начала, постоянно меняла контуры тела, увеличивала или уменьшала плотность и границы собственной энергии.
Умерший лет пять назад уфолог, который по зову сердца часто лазал в здешних местах, подкарауливая НЛО, не торопясь в Обитель Духа, частенько гостил во Владимирских лесах, увлечённо продолжая заниматься своим делом и после физической смерти. Он объяснил неупокоившимся старожилам, что такая разница в поведении у астрального населения леса и его окрестностей обусловлена их принадлежностью к отличным друг от друга ментальным идеям. Идея языческая, покровительствующая профессиональным домовым, полевым, лешим, водяным, кикиморам, мавкам, берегиням, довольно энергетична, имеет подпитывающие постоянно традиции, а потому астральные сущности этого пантеона стабильны, структурированы, организованы, работоспособны и, порой, заметны в видимой человеческим глазом области спектра возможных излучений. Слабые суеверия, постоянно рождающиеся в головах людей и исчезающие спонтанно под влиянием других мощных идей, не могут дать своим исполнителям должного импульса для сохранения строго конкретного образа. Потому‑то, рождённые возбуждённым умом, неспособным к самоконтролю, живут, имея большую степень свободы в рамках подпитывающего их поля, стараясь самостоятельно найти способы поддержания формы и содержания в энергетически осязаемом весе.
Бабушка Оля привела гвардию сущностей способных, но чаще всего не желающих, творчески использовать ментальную материю. Нестабильные астральные жители активизировались. Основная масса, за не имением лучшего знания и отсутствием творческого начала, преобразилась в чертей и стала, гримасничая, размахивая тоненькими ручонками, прыгать вокруг тех, кто был когда‑то человеком, в тщетной надежде поиметь кусочек любой питательной материи: хоть страха, хоть злости, хоть презрения. Принявшие смерть физического тела в болотах и лесах, давно привыкшие к подобным выходкам голодных до энергии, равнодушно распихивали примитивных, рассаживаясь по любым подходящим местам – толстым веткам, брёвнам, кочкам и кустам. Гномы, скучая и ворча, скроив понимающие всё в этом мире физиономии, ощущая себя больше всех хозяевами местности, одаривали суетящуюся шушеру мелкими порциями своего раздражения. Один, которого видел пятилетний мальчик Мишка под кустом садовой земляники на своём участке в дачном посёлке, наиболее старый и опытный, самый заметный человеческому глазу и стабильный, привалившись к стволу дерева, бесстрастно взирал на происходящее. Старший, поднявшись на полметра над собравшимися, спокойно скомандовал:
– Тихо! Я буду говорить. Слушайте внимательно все.
Примитив перестал пыжиться в стараниях ободрать местное население, сложил корчащиеся физиономии в бесформенные контуры и перешёл на экономичный режим существования.
– Я, как ответственный за данную территорию перед сущностями, выше стоящими на иерархической лестнице развивающейся материи, как поддерживаемый Советом Ментальных Идей и одобренный собственной совестью, призываю вас, население леса и болот, внять моим словам, и отныне в целях содействия эволюции поступать следующим образом. Первое – перейти на подпитку преимущественно энергиями восхищения, удивления, радости. Учитесь радовать!
Второе – заняться преобразованием собственной структуры в сторону менее заметных большинству людей частот. Третье – помогать друг другу в подобных действиях.
Четвёртое – при освоении первых трёх условий разрешено находиться среди людей и завязывать и знакомства с теми, кто способен вас воспринимать без страха и предрассудков. О налаженных контактах сообщать лично мне.
С того‑то самого дня баба Оля начала наведываться в соседние садово‑огородные товарищества в поисках подходящего клиента. Игоря Петровича она присмотрела ещё в лесу, проводила до недостроенного дачного дома и, завязав неформальные отношения с кандидатом в домовята, стала обустраиваться в самом строении и прилегающих к нему территориях. Когда хозяин дома, обладающий физическим телом, рассмотрел частоты, на которых проявлялась неупокоившаяся паломница, пол дела было сделано. Оставалось помочь ему в нескольких мелочах, и дружба, по опыту многих предыдущих поколений, налаживалась сама собой. В виде, застрахованном от проявления, бабушка позволяла себе часами смотреть телевизор, постоянно фонивший в доме, параллельно наблюдая за вялыми событиями на участке. Спрос днём на её помощь всё не возникал. Она решила для разнообразия переночевать в спальне хозяев. Там, в момент очень кстати проявленного Викторией Глебовной интереса к интимной сфере взаимоотношений с Игорем Петровичем, до того как мужчина успел потерпеть очередное фиаско, бабушка стала девушкой и засветилась, намерено выбрав удобное для обзора место.
Используя увиденный по телевизору материал, как смогла, повторила непристойные танцы нагишом, вернув желанный для женщины пыл любовника. После содеянного собрала благодарность и радость обоих, стала старушкой и сутки молилась у Святого источника, замаливая грех использованного недостойного метода.
Игорь Петрович ощущал себя избранным. Во‑первых, он видел то, чего не видели другие; во‑вторых, на закате, как ему представлялось, природного цикла мужской активности, он стал снова половым гигантом. Пока наблюдающие сверху удручённо переглядывались, выдумывая ходы, которыми можно было бы заставить думать голову Игоря Петровича в нестандартном для него направлении, сам носитель этой головы, чрезвычайно гордый собой, всё чаще задерживался у зеркала, подтянув живот, скроив физиономию, которую не носил в повседневной жизни, и любовался созданным видом.
Прошло несколько дней. Воспоминания о необыкновенных видениях притупились и постепенно стали забываться. Томительное ожидание встречи с астральной танцовщицей трансформировалось в устойчивое уныние. Бабушка, отмолив грехи, чувствуя себя очищенной и обновлённой, снова взялась за работу по налаживанию контактов с населением. Игоря Петровича она застала за сеансом самолюбования. Находясь в образе супермена, играя загорелыми остатками мышц, поворачиваясь боком, чтобы убедиться в полном отсутствии архитектурных излишеств фигуры, избранный не был готов увидеть рядом кого‑то ещё. Старушка с задумчиво надвинутой нижней челюстью на нос, грустно смотрящая из правого верхнего угла зеркала, заставила Игоря Петровича своим неожиданным появлением вернуть себе привычный для окружающих облик. Брюшко вернулось на своё место, плечи безвольно повисли, лицо приняло трусливо‑брюзгливые очертания.
– Не пугайся, Бога ради! Я тебе ничего дурного не сделаю. Мне с тобой поговорить надо.
Мужчина, резко теряя скорость кровообращения и устойчивость в ногах, бледнея сел на пол.
– Тихо‑тихо! Ты это брось! Может так тебе проще будет?
Бабушка стала юной и прекрасной, оставив открытой до неприличия зону декольте, для быстрейшего возвращения человека в функциональное состояние. Это сработало. Бледные губы вяло прошептали:
– Так это были вы?
– Да.
– А я‑то думал.
– Что ты думал?
– Что это была другая женщина.
– Тебе не всё ли равно?
– Не знаю.
Надежда поговорить с человеком на равных таяла. Баба Оля приняла решение строить беседу, ориентируясь на слабый уровень развития оппонента.
– Дружочек, ты не переживай. Всё с тобой в порядке. Просто на чистом воздухе, в зоне повышенной энергетической активности высокочастотных полей, бывает с людьми, так, что спектр видимой частоты для них расширяется. Ты ещё много чего увидишь. Однако если ты столь ярко будешь реагировать, придётся тебя вернуть к толпе живущих в заблуждении относительно населённости окружающего пространства. Хочешь?
Игорь Петрович отрицательно покачал головой.
– Вот и славно. Языком не мели лишнего, никому про меня не рассказывай. Кому надо, я сама нарисуюсь. Живи, как жил. Я, может быть, тебя потом о чём‑нибудь попрошу. А пока, как предоплату, внесу в фонд нашего с тобой дальнейшего сотрудничества обещание приходить к тебе на помощь. Нужна буду – мысленно позови. Меня бабушкой Олей здесь зовут. Сама если не услышу, так мне передадут. Дежурить‑то у тебя каждую ночь мне не с руки, сам понимаешь, но позовёшь – я помогу. Если потеряешь чего, тоже в моих силах пособить. Ну, всё, отдыхай. Мне пора.
Она исчезла. Игорь Петрович, продолжая прибывать на полу в состоянии туповатой растерянности, медленно переваривал услышанное.

* * *

Мишка сидел на корточках между грядок клубники и отчаянно хотел встретить гнома. Гном всё не появлялся.
– Михаил, ты изображаешь садовое растение? Ты сидишь так уже целый час.
– Я жду.
– Что ты ждёшь?
– Друга.
Бабушка удручённо вздохнула: ей не нравилось стремление внука играть в одиночку. Мишка переключился на дрессировку муравья. Муравей был глупый и дрессироваться не собирался, мальчик настаивал, тыкая в насекомое палочкой.
– Достойное занятие.
Под кустом садовой земляники стоял старый знакомый и недовольно, исподлобья наблюдал за происходящим.
– Наконец‑то ты пришёл! Я звал тебя: зову тебя, зову, а тебя всё нет.
– Ты не звал, а требовал, чтобы я пришёл. На такие интонации я не откликаюсь.
– Прости, пожалуйста. Я не хотел тебя обидеть. Я просто хотел, чтобы ты скорее пришёл.
– А что случилось?
– Ничего.
– Так зачем же скорее?
– Затем, что ничего не случается. Скучно.
– О. Братец мой! Я тебе что, старушка‑веселушка, чтобы развлекать‑то тебя?
– Нет, но. Я думал, что гномы живут, чтобы людям помогать.
– Что ты говоришь?! Ну, если честно, то есть такая обязанность в наших законах, но её не назовёшь смыслом жизни.
– А какой смысл вашей жизни?
– Такой же, что и вашей. Сама жизнь.
– Я не понял.
– Так ты думай, и всё будет понятно.
– Всё?
– Всё.
– Странно. А бабушка говорит, что всё знать невозможно.
– Раз она так думает, то она точно не сможет знать всего, а ты можешь попробовать.
Мишка задумался и не заметил, как его эфирный знакомый исчез. Результатом разговора о смысле жизни стало родившееся желание знать как можно больше и намерение познакомиться со старушкой‑веселушкой.
– Привет.
На месте гнома сидела маленькая черноглазая, с короткой стрижкой женщина в голубых джинсах. Её можно было даже назвать девочкой, если бы не интуиция, подсказывающая, что именно она‑то и есть та самая весе‑лушка.
– Привет. Ты старушка разве?
– Возрастом – да.
– А так и не скажешь.
– Так и не говори. Зови меня просто Юля.
Девушка обворожительно улыбнулась, перекинула ногу на ногу, кокетливо подморгнув глазом, развеяла вокруг себя шлейф абсолютного очарования.
– Ты чего? Я же ещё маленький.
– Так и я стара, а значит, нечего бояться, и я могу побыть самой собой. Мои пляски с платочком и надрывный оптимизм сейчас не востребованы, а женская природа всегда в цене. Расслабься и учись общаться с дамой. Пригодиться. Или ты будешь настаивать, чтобы я приняла положенный званию облик?
Мишка кивнул, и Юля превратилась в женщину неопределённого возраста с недобрым взглядом. На ней было белое, в мелкий голубой цветочек, старомодное платье, в руке белый платок, на ногах белые туфельки. Звонким, задорным голосом, который никак не вязался с каменным выражением лица, она прокричала:
– Частушки! Как пошла я мимо речки, а по ней плывут овечки, солнцу улыбаются, тучки называются!
При этих выкриках Юля топала ножкой и размахивала платочком совсем не артистично.
– Хватит‑хватит. Мне так не нравится. Почему ты стала мрачной?
– Я на работе.
– А почему такое платье некрасивое?
– Последний раз я работала пятьдесят лет назад. Тогда всем нравилось. Ещё спеть?
– Не надо.
– Спасибо.
Юля, опять облачённая в джинсы, потянулась сладко и эстетично.
– Ты не представляешь, мой юный друг, что такое делать одну и туже работу веками, не меняясь. Жду – не дождусь, когда меня все позабудут. Или, хотя бы, подарят в своих мыслях новое амплуа. Ты мне поможешь?
– Конечно!

* * *

На просторной светлой террасе женщины перебирали грибы. Лауру Сергеевну тянуло на воспоминания, и она с упоением рассказывала о своей бабушке. Дочь неоднократно слышала эти истории о доброй и свято, но ненавязчиво, верующей Евдокии Кондратьевне. Что‑то было в этих историях будто бы сокрыто, спрятано от праздных слушателей, и Лауру каждый раз, когда она касалась в своих разговорах имени бабушки Евдокии, явно подхватывала странная волна вдохновения, словно желающая вынести её собственные мысли на давно поджидающий объект.
Неумело тычась неприрученным ментальным щупом в эфир, доверяясь интуиции, дочь заметила:
– Нашу новую знакомую тоже Евдокия зовут.
– Ну и что? Мало ли Евдокий на свете!
– Мало.
– Вот ты скажешь ерунду‑то, и не знаешь, как на неё реагировать!
– Да мне какая‑то связь чудится.
– Пусть тебе ничего не чудится, шевелись побыстрее лучше, а то дел еще не в проворот. Хватит болтать!
– Вообще‑то я молчала всё время, а говорила ты.
– Да что же у тебя за характер! Тебе слово, а ты десять! Вот от тебя муж‑то бежит, из‑за тебя и к сыну не приезжает совсем. Господи, за что мне такое наказание? Работаешь всю жизнь, стараешься, выкладываешься, и никакой благодарности!
– Мама, ты вообще о чём?
Мишка, незаметно вошедший в дом, с удивлением рассматривал, как по сердитой бабушке и вокруг неё скачут маленькие уродливые тёмно‑серые существа. Они то сбивались в один большой ком, катались по полу, то разбивались на группы по два‑три и, как обезьянки карабкались и прыгали по бабушке, делая выпады в сторону мамы, подбираясь к ней ближе и ближе. Потом, резко собравшись вместе, уродцы всей массой напрыгнули на женщин. Казалось, их становилось всё больше. Мишка решил, что надо предпринять какие‑то действия, но какие именно, он не знал. Растерявшись, он позвал мысленно: «Юля!»
– Я здесь. Не пугайся только. Их пугаться нельзя, от человеческого страха они становятся сильнее и больше. Это злыдни – порождение энергии злости. У твоей бабушки печень больная, когда‑то уже подточенная гневом. Больной орган излучает то, чем питаются эти стервятники. Они всё время рядом вьются, поджидая удобный момент для нападения. Ты просто отвлеки её, расскажи что‑нибудь хорошее, а я найду того, кто дом почистить сможет.
– Бабушка! Я тоже гриб нашёл!
– Да? Где?
– Пойдём, я покажу! Он такой большой, что я не могу донести. Пойдем со мной, бабушка!
Мальчик вцепился в бабушкину руку и потащил на улицу, потом за калитку, потом в лес, всё дальше и дальше от дома.
– Не далеко ли мы идём, Михаил? Куда ты ведёшь меня, расскажи!
– Где‑то здесь был белый. Вот здесь, ищи бабушка, а то я потерял место. Бабушка, потоптавшись на месте, огляделась и под еловым пнём заметила большую крепкую шляпу белого гриба. Она моментально переключилась на восторженные восклицания, радостно и осторожно стала выковыривать диковинный экземпляр из грибницы, а Мишка, приготовившийся было изображать расстройство от якобы потерянного, несуществующего в действительности, белого, удивлённо пытался сообразить, произошло удачное стечение обстоятельств или что‑то ещё.
Тяжёлый, трёхкилограммовый, чистейший, без единой червоточины, боровик Лаура Сергеевна несла в дом уже без сопровождения гвардии астральных пакостников.
На террасе воцарились мир и согласие. Михаил озадаченный, но довольный, созерцал переплетающиеся потоки света: дневной, солнечный, накладывался на серебристый, менее прозрачный, но будто бы более живой, более плотный, который не исходил из конкретного источника, а появлялся из ниоткуда, хаотично вспыхивая одновременно в нескольких местах, сливаясь в единый, плотный фон, а потом снова расползаясь, исчезая. Было спокойно и хорошо, появилось ощущение абсолютной защищенности от любых неприятностей, и сама мысль о гадких существах не могла приблизиться к людям. «Как хорошо было бы, если бы здесь сейчас ещё летали добрые эльфы, дарящие радость», – Мишка, мечтательно глядя на игру световых энергий, представлял образы чистых и благородных жителей тонкого мира. Задумавшись, он не заметил, как и откуда взялась армия легких и чутких, радующих одним своим видом маленьких красавцев с почти прозрачным телами. Восторженно, с недетской манерностью, хлопнув себя по коленям, издав вопль типа «О‑го‑го!», абсолютно счастливый человек выбежал на лужайку перед домом и, не сдерживая радость, отталкиваясь от земли набирающими силу ножками, прыгал и прыгал вверх, обнимая ручонками жизнь.
Женщины на террасе умилённо переглянулись, а старшая возрастом, вздохнув, озвучила только что понятую собой истину:
– Гриб нашёл – и жизнь прекрасна! Маленькому для счастья много не надо. Вот у кого нам бы научиться жить – у детей.

– Ты даже не представляешь, дорогая, насколько ты права. Так пусть же достанет в тебе мудрости осознать сказанное. Благословляю тебя на подвиги. Стань Героем на пути своём. 
– Мудрейший, её прозрение основывается на ложной картине происходящего. Она в слепости своей истину почуяла случайно. Не даст ли эта ситуация искажение дальнейшего восприятия действительности с миллионами истин. 
– Всё может быть. Увидим. Здесь случай проявил её предрасположенность к восприятию, а значит, зрелость. С ней наше благословление и её действительность. 

Мир приобрёл устойчивость доселе Мишкой неощущаемую. Всё было просто и ясно: нужно только думать хорошее, представлять доброе, мечтать о светлом, радостном, и жизнь становится прекрасной. Мальчик вдруг понял, что он очень мудрый и сильный человек, физическое тело перестало быть диктатором состояний. Теперь он точно знал, что пришёл помочь, – родился, чтобы исправить то, что пока не могут исправить другие. Сосредоточенная серьёзность сменила радостное возбуждение. «Есть проблема, которую я своими мыслями могу исправить. Для этого я здесь, а ещё для того, чтобы просто жить, как умею. С последним проще. А как же проблема? В чём она? Бабушка что‑то говорила о папе. Он не приезжает, и это плохо».
Опустившись на мягкую траву, не откладывая в дальний ящик эксперимент с восстановлением собственной семьи, закрыв для лучшего сосредоточения глаза, мальчик пытался представить отца, поднимающимся на крыльцо дачного дома. Образ почему‑то формировался трудно. Оказалось, что облик отца детально не вспоминался и в рамки заданной территории вписываться не хотел. Мишка удивился неожиданному препятствию в реализации собственного благого намерения и сделал справедливый вывод о том, что не так всё просто, как ему показалось. «Видимо, есть что‑то, чего я пока не знаю и не умею, но со временем обязательно разберусь, а пока не буду себе портить жизнь ненужными сомнениями. Есть более интересное и важное занятие – радоваться жизни и экспериментировать дальше с тем, что по силам».

* * *

На территории таинственного леса царил хаос. Предвкушение перемен совсем недолго занимало астральных жителей леса. Никто не успел осознать и подготовиться к новым, вторгшимся неожиданно, по силе своей управляющим, властным энергиям. Течения, обрушивающиеся без предупредительных потоков, гоняли население по местам, которые для жизни некоторых конкретных видов совсем не были пригодны, для других требовали долгой адаптации, для третьих являлись разрушительными. Элементали были похожи на больных. Бабушка Оля грустно подумала: «Паника в сумасшедшем доме». Её размышления о причинах происходящего дали неожиданный результат. Она совершенно чётко поняла свою причастность к творящемуся безобразию. Ощущение ответственности свалилось тягостным грузом и, не желая удаляться, стало перерастать в явное чувство вины. Заныло отсутствующее сердце, заболела не существующая на физическом плане спина. «Господи, дай мне мудрости, Всемилостивый! Что опять я сделала не так?! Чем я вызвала этот беспорядок? Неужто пробуждённый к новым идеям умишко мужичка из дачного посёлка наделал переполох такого масштаба? Так как же с такими убогими поступать‑то надо, чтобы они дров не наломали? Господи, как всё не просто!» Словно Господь услышал молитвы неуспокоенной души: к старой княжне пришла спасительная мысль о необходимости попытки самостоятельно исправить положение, и спине с сердцем стало сразу легче.
Мимо напряжённо соображающей, что именно предстоит сделать, княжны Ольги Ивановны огалтело пронеслась команда пушистых, похожих на детские помпоны, сгустков, которые по цвету, напоминающему плесень, и аналогичному запаху были похожи на порождение тлена, но темперамент их не давал возможности утвердиться в безошибочности идентификации. Ольга Ивановна рванулась с места, пытаясь на скорости, наладить контакт с материей, явно покидающей в спешке обжитое пространство:
– Именем Старшего нашего, Таинственного, хранящего многие Истины от глаз любопытных и ушей неподготовленных, приказываю остановиться! Стой, нечистая! А то я на вас лохматых‑то управу пострашнее найду! Последняя угроза ли подействовала, закончилась ли ведущая энергия, или ещё какое неотслеженное событие в мире материй тоньше физически изученных произошло, группа серых и обросших затормозила. Ольга Ивановна, не дожидаясь активизации явно зазомбированных кем‑то или чем‑то растлевающих, перешла в наступление:
– Вам кто позволил покинуть обиталище? Куда вы направились таким скопом? Вы понимаете, чем это может закончиться для леса? Господи, да что они могут понимать! О чём это я! Марш на место! Бегом, быстро, а то я всех, через одного, на обработку к Евдокие отправлю.
Серая масса нерешительно копошилась на месте.
– Сгруппировались они! Умники! Кто это вас так научил? Рассредоточиться! Разойдись! Марш по своим могильникам и болотам! Подействовало. Скопление тлена начало рассасываться. Общая атмосфера в лесу, вроде бы, тоже стала спокойней. Однако Ольга Ивановна решила проконсультироваться с местной феей и отправилась в «охотничий» домик у родника.
Евдокия стояла на пороге и смотрела в небо. Скрещенные на груди руки и выражение её лица красноречиво говорили о сосредоточенности на чем‑то чрезвычайно важном. Попав в активизированное поле сильного человека, Ольга Ивановна оказалась парализованной и зависла метрах в пяти от целительницы, только сейчас сообразив, насколько много энергии она потратила на управление ситуацией с лохматой компанией. Княжна пыталась подать сигнал о своём присутствии, но тщетно. Евдокия не воспринимала слабые всплески истощенного ментального поля. Тогда бабушка решила собрать все остатки сил и проявиться на частотах эфирного плана, надеясь, что её облик не останется незамеченным. Высветившись изо всех оставшихся сил, Ольга Ивановна скользила по орбите радиусом в пять метров вокруг Евдокии, стараясь попасться ей на глаза.
– Ты зачем здесь висишь, Ольга Ивановна? Привет тебе!
– Здравствуй, в теле плотном своём, Евдокия Андреевна! Думала, что уж растаю, а ты меня не заметишь.
– Так всё к лучшему, дорогая моя: пойдешь на покой, переосмыслишь всё, станешь мудрее и чище.
– Успеется. Мудрее, чем в этом лесу, в других местах станешь вряд ли. Видишь, что твориться? Где такое видано, чтобы мелкота всякая отбилась от управляющего потока? Хаос в лесу! Это как объяснить можно?
– Можно. Творец объявился. Неумелый, но творец. Хаос – признак созидательного начала, желающего проявиться. Перед любым сотворением проявляется хаос. Кто‑то меняет жизнь. И делает он это недалеко от нашего леса, а, может быть, и в самом лесу. И в сферу его интересов как‑то попали элементали. Колдуна бы я почуяла и обезвредила, а это что‑то другое. Сама ещё не разобралась. Человеческих эмоций нет, понимаешь?! По эмоциональным потокам на человека выйти просто, а этот художник не фонит ни агрессией, ни страхом, ни завистью, ни жадностью. Ладно! Со временем найдем его, пообщаемся. Гений подпольный на мою голову!
– А почему неумелый, раз так маскируется?
– На такое вторжение в стабильное поле надо получить разрешение. Предупреждения с его стороны даже не было, не то, что согласования. Меня никто ни о чем не предупредил. Нужно быть очень отчаянным или глупым, чтобы так нарушать границы ведомств. Глупцу не подвластна такая сила, а отчаяние сопровождают эмоции. Здесь что‑то другое.
– А я не могла повлиять на эту ситуацию своим общением с человеком?
– Не думаю. Хотя, какой, смотря, человек. С кем ты наладила контакт?
– Позволь, я к тебе приближусь, убери напряжение. А то болтаюсь, как пугало.
– Да, прости, милая! Спускайся! Пойдем в дом, я чаю попью, а ты вприглядку почаёвничаешь.
Евдокия переключилась с рабочего состояния на благодушное, повседневное, напряжённость поля вокруг неё спала, Ольга Ивановна соскользнула вниз и приблизилась к избушке. Хозяйка открыла дверь и пропустила гостью, потом зашла сама, поставила в печь старый, чугунный чайник.
– Давно я не видела тебя, баба Оля. Как живёшь, расскажи.
– С каждым днём всё интереснее живу – уходить совсем не хочется. Думается мне, потеряю, утратив связь с этой земной историей, глубоко осознаваемую сейчас истину: смысл есть в любой форме бытия. Теперь творится со мной нечто великое, боюсь, не будет нигде такого благодатного поля для взращивания мудрости человеческой.
Евдокия улыбнулась:
– И это говорит мне, вообще‑то, самое настоящее приведение.
– Будет тебе, напраслину‑то наговаривать! За что ты меня так, Евдокия Андреевна? Ну, пару раз проявилась случайно, пару раз по делу. Видеться‑то я никому не нанималась постоянно. Я не из этого профсоюза.
Хозяйка таинственной территории весело и ласково смотрела на гостью:
– Не обижайся, дорогая Ольга Ивановна. Это нам с тобой известны различия по функциям и формам немолекулярной материи, а основной массе людей всё равно, какая у тебя задача пребывания на Земле без плотной белковой оболочки. Увидели люди фантом – значит, это есть приведение.
– Ну, пусть приведение.
– Не печалься, дорогая. В любой форме бытия есть не только смысл, но и побочные эффекты, или обязательные сопровождающие неудобства. Под любую форму бытия нужно уметь приспосабливаться, и чем виртуознее приспособленчество, тем больше времени остаётся на исследование окружающего пространства.
– Ты мыслишь как‑то, для человека недостойно, без должного уважения к себе.
– Я мыслю смиренно, с уважением к жизни. Можно, конечно, ломать копья и пытаться подмять нечто под себя, но нужно быть уверенным, что это нечто тебе по силам. Иначе, от твоей формы бытия ничего не останется, и ты не успеешь её изучить. А уважение к себе в первую голову в том и заключается, чтобы уметь себя не разрушить.
– Смерть физического тела – тоже след разрушительной деятельности определённой формы бытия?
– Думаю, да. И у людей форма эта называется – человек гордый. За гордыню мировой порядок, или вселенная, или Бог, как угодно, за выпячивание неуважительности своей, мстит глупым, обращая их в прах, используя механизм этот лишь в воспитательных целях.
– Жестокое воспитание.
– Так и люди жестокие. Как же с ними по‑другому? Главное, что этот метод работает.
– Не вижу, что‑то.
– Как же! Смотри на себя. Пусть не физическую оболочку, так ментально‑астральные поля ей принадлежавшие, ты сумела сохранить, да ещё и развить до уровня достойного восхищения и уважения Высших.
– Правда? Ты это точно знаешь? Откуда?
– Ну, вот! Проболталась я, прости. Больше ничего не спрашивай об этом, всё равно не скажу.
– Всё равно, благодарю Господа за поддержку, коли так. И тебе, Евдокия, благодарность моя. Такого бальзама на душу мою никто еще не проливал.
– Ты же сама говоришь, что продолжаешь мудреть. Так это самое главное.

* * *

Виктор Владимирович надеялся встретить Евдокию. Бродя по лесу, он больше размышлял о высоком, чем смотрел под ноги в поисках грибов. Не зная чётко, зачем ему нужна встреча с лесной ведуньей, он интуитивно стремился к общению с необычным не только для городского и светского человека отшельником в многослойной юбке. Лес сегодня не казался таким родным и знакомым, как обычно, однако, концентрация на мыслях, устремлённых к познанию истины, оградила непробиваемым куполом все тела ниже ментального от ошалевших астральных жителей. Из трубы домика на чудесной, почти сказочной, полянке шёл дымок – хозяйка явно была дома. Виктор Владимирович поставил корзину с отборными белыми на крыльцо и собрался стучать в дверь, когда невольно услышал доносящийся изнутри голос.
– Дело в том, что знать, даже понимать, гораздо проще, чем делать! Я знаю, как надо, но подобно нерадивому школьнику не выполняю уроки. Стыдно, но факт. Не могу себя заставить заняться собой. Тело есть, так ваяй его дальше, лепи, как художник! Не поверишь – мне лень! Чувствую себя старой развалиной. Таковой и являюсь.
В маленькое окошко незваный гость разглядел большой стол, за которым сидела хозяйка. В одной руке она держала чашку, другой театрально жестикулировала, громко объясняясь с пустующей скамьёй напротив. Виктору Владимировичу стало не по себе за подсмотренную сцену. «Одиноко ей здесь. Сама с собой уж говорить стала. Надо её навещать, человек, ведь», – решил он, чувствуя, как волна благородства и милосердия вытесняет растерянность. Стучать в дверь, однако, было неловко, так как вводить в смущенное состояние уважаемую даму не хотелось.
Из дома донёсся смех. В это время баба Оля рассказывала Евдокие о своих играх с Игорем Петровичем, попутно анализируя возможные ошибки построения отношений с человеком такого сорта. Голос привидения, само собой, неподготовленному, невосприимчивому, не расслышать; понять, почему женщина сидящая за столом весело хохочет, не рассматривая варианты сферы клинической психологии, трудновато. Поэтому милосердие оказалось вытесненным банальным чувством самосохранения, которое в свою очередь заставило Виктора Владимировича, подхватив корзинку, ступая тихо и осторожно, начать двигаться в обратном направлении к дачным участкам.
Сильная рука властно схватила грибника за ворот брезентовой куртки, рванула, почти перекрыв дыхание, назад, к оставленному наблюдательному пункту под окошко лесной избушки.
– Ты что здесь шпионишь, интеллигент трусливый?
Всё смешалось в голове заклейменного званием трусливого интеллигента. Силища богатырская в руке миловидной рыжей дочери Евдокии, неоправданно резкое отношение, осознание собственной трусливости, а также желание сохранить аристократизм поведения выдали в эфир неожиданную реплику:
– Козлица! Убери свои руки от меня! Не тронь моё тело!
– Так ты всё знаешь?! Ну, так заноси своё тело в дом! О душе потолкуем. Певец, решительно сбросив ситцевый платочек с рогатой головы, потеряв окончательно скоромное девичье очарование, дважды стукнув кулаком дверной косяк, вломился в дом, таща за собой ватную физическую оболочку Виктора Владимировича, эфирное тело которого в сопровождении остальных материй отчаянно цеплялось за крыльцо.
– Вот! Подсматривал и подслушивал вашу беседу. Знает, что я козлоног. Доложив чётко и быстро обстановку, Певец отпустил куртку пленника, вернув ему возможность дышать и единение со своими тонкими полями. Мозг человека, получив новую дозу кислорода и энергетическую подпитку, пытался проанализировать всю полученную за последние десять минут информацию. Система не вырисовывалась. Евдокия грустно и озадаченно смотрела на гостей:
– Что‑то меня настораживает эта закономерность.
– Какая закономерность?
– Один раз, можно было предположить, разоблачение нашей игры произошло случайно. Но второй раз – это уже закономерность. Опять ему, что ли, память корректировать? А, может, пусть узнает всё? Вдруг, это всем пойдёт на пользу? Раз он сам в самую гущу событий лезет, так пусть изведает, что к чему.
– Тебе видней, Евдокия. Считаешь, можно попробовать, так действуй. Мысли Виктора Владимировича даже в сопровождении кислорода спотыкались друг об друга: «У них игра; играют, стирая мне память; я лезу в гущу… Какую такую гущу? Почему дочка хозяйки козлонога и ведёт себя как мужик. Мутации, верно…»
Евдокия ласково предложила гостю сесть. От этого стало жутковато. Осторожно примостив одну ягодицу на широкую скамью, другой, зависнув в воздухе, сокрушающийся про себя грибник, сел спиной к большому столу, готовый в любой удобный момент впрыгнуть в дверь.
– Ты, милый, расслабься уж, раз сам пришёл. Убежать тебе всё равно не удастся.
– Это почему?
– Святая простота! Потому что я – баба Яга! А это – отарк, или, чтобы было понятнее, фавн, по известной вам терминологии, существо параллельного мира.
Само собой, на такие глупые шутки даже истощённый мозг нормального человека реагировать не будет. Учёный надеялся, что ему скажут что‑нибудь стоящее, внимательно, испытывающе глядя в глаза собеседнице. Повисло молчаливое ожидание. Евдокия ждала, пока сказанное ей переварится гостем, гость со своей стороны тоже демонстрировал терпеливость. Незаметная для органов чувств обычного человека, баба Оля спросила:
– Он глухой или глупый? Хозяйка сказала скамье у стены:
– Не то и не другое. Он не информированный. Придётся просвещать.
Похоже, те, что «сверху» настойчиво подталкивали учёного к встрече с не‑проявленными формами жизни, поднапряглись и поспособствовали течению его мыслей в более нестандартном направлении. Он вспомнил следы на кочках мха, свои подозрения относительно персоны целительницы и испуганные нашёптывания главбуха. Раскрывшееся для восприятия нового пространство ментального тела начало своё грандиозное перестроение. Почувствовав, что клиент готов, Евдокия приступила к загрузке информационных полей:
– Было бы слишком просто и неинтересно, согласитесь, если бы жизнь во всем своём многообразии, была известна и подконтрольна человеку. Помимо этого, Природа ли, Бог ли, как вам будет угодно, разве могут отдать тому, кто себя‑то контролирует с большим трудом, контроль над всеми планами сущего? Вы согласны, что нам не может быть известно всё? Виктор Владимирович был хорошим учёным. Он знал, как бесконечно раздвигаются просторы неизведанного перед ищущим, и, кивая согласно головой, с философской грустью в глазах открыл было рот, чтобы поделиться с собеседниками своими познаниями. Евдокия бесцеремонно продолжала:
– Вы согласны, что основной массе людей, которая не способна управлять собственной агрессивностью, жадностью, трусостью, которая не в состоянии уважать даже себя, не нужно лезть в процессы взаимодействия энергий вселенского масштаба? Им нечего делать на границе миров, и поэтому есть силы, специально защищающие эти границы; но отсутствие у людей информации об этом, не доказывает отсутствие самой непроявленной для большинства зоны соприкосновения с жизнью в других частотных измерениях. Вы согласны?
– Безусловно. Но без доказательств и сказанное вами сейчас звучит, как бред.
– Никогда никому ничего не стремлюсь доказать. Если человек захочет найти доказательства, если он готов переварить идею, то сам найдёт миллион доказательств. Нужно только открыть глаза, уши, чувства, доверять интуиции, судьбе, людям. Но это сложно для многих. Доверие и вера – слова однокоренные неспроста. До этого нужно дорасти. Вы видите только то, что готовы увидеть. Вы видите один стабильный более‑менее мир. А я, сидя с вами рядом, вижу, по крайней мере, пяток постоянно меняющихся реалий. В другой момент и в другом месте я буду видеть их гораздо больше, а пока, вы своим присутствием накладываете некоторые ограничения на моё восприятие.
– Почему, позвольте узнать.
– Потому что вы агрессивны пока в своей ограниченности. Перестанете быть внутри себя воинствующим атеистом! Мне станет легче рядом с вами. Сам мир вздохнёт с облегчением.
– Удивительно, как много от меня зависит!
– Не ёрничайте. Много от вас зависит. Вы обладаете сильным ментальным полем, а это ответственный груз. Расслабьтесь, и постарайтесь посмотреть вокруг по‑новому, глазами только что рождённого ребёнка, без предубеждений. Вот прямо сейчас. Начинайте. Представьте, что вы только что попали в этот мир. Первое, что вы увидели, была избушка, а в этой избушке… Ну!
Сам нравоучительный тон был неприятен Виктору Владимировичу, и потому до смысла сказанного его не допускала задетая гордыня. Но он был учёным и решил провести эксперимент для себя, расширяя тем самым границы собственных знаний. Он расслабился, сел поудобнее, задействовав обе ягодицы, закрыл глаза, представил тёплое и влажное пространство вокруг себя. «Хорошо. Я в материнской утробе. Здесь безопасно, тепло, сытно, но скучно. Пойдём наружу. Проходим тесные родовые пути. И.» У двери, оперевшись могучей спиной о косяк, стоял мужик в юбке. Руки рыжего молодца были скрещены на груди, взгляд недобрый. Напротив двери большое пространство, никак не согласующееся с увиденным снаружи размером дома. На скамье сидит Евдокия, задумчиво пьёт чай, рядом с ней парит что‑то бесформенное, тёмное, по ощущениям, любопытствующее. Таинственность зависла в воздухе. Виктору Владимировичу стало интересно играть в эту игру. Он ещё раз закрыл глаза и прожил процедуру рождения.
Певец, поняв, что клиент захвачен азартом, и бежать не собирается, протиснулся на скамью у стены и попросил у хозяйки чай. Учёный, открыв глаза, уже активно вертел головой, рассматривая окружающее пространство. Взгляд исследователя обнаружил костяные наросты на рыжей голове экзотического красавца, и взвившиеся эмоции оборвали удавшийся было эксперимент.
– Боже мой! Боже мой! Вы кто?!
– Тебе ж сказали, я отарк.
– А вы тогда кто?
– Я же вам сказала, что я – баба Яга.
– Что за шутки!
– Опять двадцать пять! Какие шутки! Вы в зоне пересечения нескольких миров. И я здесь работаю, обеспечиваю связь между мирами, переговоры веду, если надо, переправляю визитёров, охраняю с народом здешним тайну портала.
– Ну, да, конечно, особенно сейчас от меня.
– Вы нам нужны. Собственно, не именно вы, а человек, готовый сотрудничать. Но вы попались, так сказать, во время. Если хотите, мы сотрём вам память, и вы обо всём забудете. А мы найдем другого.
– Нет, не надо.
– Вот и славно. Чаю, может, хотите?
– Хочу и покрепче.
– Это – пожалуйста, однако чай‑то мой травяной, бодрит непривычно, без кофеина. Эффекта встряски‑то не ждите.
– Ладно, пусть без кофеина, встряски и так довольно. Значит, вы – колдунья.
– Нет. Я – ведьма. Это разные вещи. Ведать, ведьма – слова однокоренные. Я знаю больше, чем другие, вот и всё. Колдунья, колдобина – тоже звучит похоже. Колдовством пользоваться – всё равно, как по колдобинам по жизни скакать, весь зад отшибёшь. Колдовство – это дилетантство. А я мудрая женщина.
– Главное – скромная.
– Ничего смешного. В данном случае, я считаю ложной скромность, которая скроет от вас истину.
– Ну, да. А истина‑то, простите, в чём? В том, что на парне, нарядившимся в юбку, растут рога. Так мало ли уродов‑то на белом свете! Лохматые, как у животных тела, даже лица, хвосты, лишние сиськи – всё это уже было и до вас известно. Что здесь нового, ведьма?
Ольга Ивановна, отдохнувшая и подзарядившаяся, улыбаясь, выплыла со своего места на самое видное для гостя место и проявилась. Чувствуя себя, как минимум, звездой Бродвея, под восторженными и благодарными взглядами Евдокии и Певца она сначала надвинула подбородок на нос и, шамкая беззубым ртом, изобразила юродивую; потом сыграла порнозвезду и призадумалась, что бы такое продемонстрировать ещё.
– Хватит, дорогая, хватит. Спасибо тебе, садись, отдыхай. А вам, уважаемый, ещё что‑нибудь показать?
Певец под столом игриво коснулся копытом ноги учёного. Длинная и мощная, лохматая, с костяным наростом, нижняя конечность, высунувшаяся из‑под стола и по балетному грациозно водрузившаяся на скамью рядом с Виктором Владимировичем, лишила последнего дара речи. Евдокия успокаивающе, опять отвратительно нежно, как с умалишённым, говорила:
– Не переживайте, не переживайте. Будет ещё много других истин. Очень много. И все их надо будет принять, переосмыслить, творчески ими воспользоваться. Вы очень много ещё узнаете, много увидите, а пока, вам надо отдохнуть, поспать. Я вам постельку постелю, а потом и домой провожу.
Ей вторили ленивые мысли в заторможенном мозгу: «Баба Яга добра молодца напоила, накормила, баньку натопила, спать уложила, дорогу показала.»
Было уютно и спокойно, как в детстве. Чистая, свежая постель ласково приняла обессилившее тело, и Виктор Владимирович провалился доверчиво в светлую бездну.

* * *

Мишка довольный и уставший созерцал результаты своих экспериментов.
Стоящая на краю леса старая сосна, мощная, величественная, прямая, была выбрана им в качестве ловушки для всякой нечисти. Представив, что всякая тёмная шушера, любой масти, специально ли, случайно ли, пробегающая недалеко, или желающая попастись на дачных участках, будет притягиваться этим деревом и оставаться привязанной к нему навсегда, мальчик был очень горд своей выдумкой. Тем более что у лесной красавицы уже топтались в недоумении несколько тёмных, невыразительных силуэтов. «Работает!» – восторг всколыхнул пространство вокруг сосны, и серые уродцы исчезли. Неудача заставила Мишку переключиться на поиски недостатков собственной идеи. «Может, их надо сразу убивать, чтобы они не могли сбежать?» – эту мысль мальчик подкрепил тщательным детализированием процесса умирания астральных провокаторов в своём воображении.
Через неделю красавица сосна резко пожелтеет и засохнет.
Позже бабушка и мама, приводя в отчаяние своим состоянием юного экспериментатора, будут искренне сокрушаться такой потере для леса, выдвигать различные версии причины гибели дерева, грустить. На фоне бушующей зелени смешанного леса мёртвое старое дерево станет выглядеть толи настораживающим предупреждением, толи грозным напоминанием о недопустимости подобных ошибок.

* * *

Это была абсолютная реальность. Не понимая пока, как именно он оказался возле собственного дачного дома, Виктор Владимирович устало поднимался по высоким ступеням на мощное, под высоким навесом, добротно сложенное из толстого бруса, любимое крыльцо. Никого из домашних поблизости не было видно. Весомая, полная благородных белых грибов, корзинка, поставленная перед входной дверью, почему‑то выглядела неуместно и щемящее одиноко. Стянув с большим трудом с влажных от пота ног резиновые сапоги, досадливо пнув в сторону утомившую ношу – корзину, ощущающий будто бы новую энергетическую наполненность знакомого пространства, настороженный, словно зверь на охоте, хозяин входил в свой дом.
Стало страшно, по‑настоящему, как в логове мощного, беспощадного врага, схватка с которым не планировалась, но стала неизбежна. Итог столкновения очевиден, но ранее не рассматривался. Что‑то похожее на болезненное прозрение ужасом выходило из подсознания.
Онемевшей рукой потянув на себя дверь, навалившись телом, которое также стало непослушно, на дверной косяк, с большим трудом внедрил свою голову в плотную атмосферу террасы. Казалось, сам воздух изменил свои физические свойства, став прозрачной резиновой массой. Терраса была пуста и одинока. С высоты встревоженной души тоска свалилась на уставшее тело. Ведомый недобрыми предчувствиями, из последних сил передвигая ноги, чувствуя, как ужасом пропитаны нервы, шаг за шагом приблизился он к ведущей в гостиную двери. Ценой неимоверных усилий своим весом вдавился в пространство центральной комнаты и на мгновение испытал облегчение, увидев живыми и здоровыми всех своих домочадцев. Радость вспорхнула глупой бабочкой, летящей в костёр, и исчезла мгновенно, наткнувшись на процесс переосмысления происходящего. Все трое висели в воздухе. Стеклянными, бездушными глазами сканируя пространство вокруг себя, каждый держал под прицелом лучей, исходящих из расставленных в стороны рук, двух других, всем свои видом давая понять, что не допустит и малейшего движения. Все казались почти равными по силе. Правда, маленький внук держался вроде бы равнодушнее и увереннее женщин. Это было противостояние, очевидно. Виктор Владимирович проснулся.
У печки копошилась Евдокия. За столом беседовали мужчина с голым торсом и полупрозрачная беззубая бабка. Сознание с трудом втискивалось в новую реальность.
– Час от часу не легче!
– Проснулся, милый друг? Ну, вставай, чаю попей, и пойдём, я тебя провожу до посёлка, чтобы быстрее добрался. А то, ведь, жена‑то волноваться начнёт.
– Я долго спал?
– Да часок, может. А, может поменьше. Да не волнуйся, пока тебя не хватились искать.
– Спасибо.
По дороге домой они не разговаривали. Евдокия понимала необходимость мозга переварить полученную, революционно новую информацию и не торопилась загружать человека подробностями. Только почти перед выходом из леса сказала:
– Ты, милый человек, помни, что сказки передают реальность с точки зрения и понимания рассказчиков, то есть субъективно. Субъекты, как правило, люди не просветлённые и потому склонны видеть происходящее в искажённом виде. Старайся переосмысливать всё сам, без помощников. Анализируй происходящее со своей высоты, на чужой опыт не опирайся. Успехов тебе! И вот ещё. Не торопись рассказывать про сегодняшнее. Вообще, больше молчи. Чище вокруг будет.
«Почему‑то она со мной то на «Вы», то на «ты» общается… Не может определиться, что ли? Или в игры играет? Или я так по‑разному выгляжу? А, может, она просто плохо воспитана – деревенщина». Сапог зацепился за тонкий поваленный ствол, который почти врос в землю и не был заметен под разнотравным покрытием. Представительный даже в брезентовой робе седовласый красавец, как двухлетний мальчишка, запутавшись в собственных ногах, носом воткнулся в чей‑то помёт. Лоси и кабаны часто захаживали в окрестности дачного товарищества. Чьи именно следы пришлось стряхивать с благородного лица, Виктор Владимирович близко рассматривать не стал, а мудрую мысль о недостойных своих рассуждениях запеленговал. «Надо попроще быть. А то я как индюк надулся – гордый и глупый».
– Знаешь, Евдокия Андреевна, мне сон снился в избушке твоей. Объясни, если можешь, к чему.
Передав, как мог, атмосферу и содержание увиденного, он замер в ожидании приговора.
– Сны далеко не все предсказующие. Залетело тело твоё астральное в какое‑то из вероятностных полей, поболталось там, приобрело новый опыт и вернулось назад. Может, вероятность такого события и велика, но если ты сделаешь нужные выводы, успеешь переработать полученную информацию верно, то надобность в осуществлении этих событий на Земле отпадает.
– А какого именно события? Что значит‑то это?
– Не знаю. И знать не хочу. Разбирайся со своей семьёй сам.
– Так там и разбираться нечего. Хорошо всё.
– Ой, ли.
Потом, когда перепашет жизнь человеческие судьбы, разведёт любящих и родных по разным этажам Вселенской мудрости, столкнет любовь с самой собой в противоположных её проявлениях, намучает, научит, постаревший и уставший духом человек спросит старшего друга:
– Скажи мне, Мудрейший, зачем это всё было именно так? – Так происходит освобождение от злобы.
– Так просто?
– Да.
– Всё это ради того, чтобы вышла злоба?!
– Да. Это необходимо. Это – необходимое условие, но не достаточное.
– Условие чего?
– Взросления. Человеческого созревания, духовного роста. Пока ещё пахнущий свежим помётом лося Виктор Владимирович был уверен, что добр и мудр.

* * *

В избушке бабы Яги царило веселье. Беззубая и прозрачная бабушка Оля во всю кокетничала с рогатым молодцем. Нельзя сказать, что это зачем‑то ей было нужно, но сам процесс приносил громадное удовольствие, особенно тогда, когда она предвкушала удивление и восхищение красотой образа молодой её непорочности, который намеревалась предоставить попозже и выжидала момент поэффектней. Певец, вытянув под столом лохматые конечности, сложив на груди вполне человеческие, с удивлением и задором общался с этим подобием женщины, параллельно лениво размышляя о том, какова же глубина глупости этой сущности, если она намеревается его очаровать. Однако что‑то в происходившем казалось интригующим и зачем‑то нужным.
На остывающей печи сидела Юля в голубых джинсах и эротически не прикрывающем почти ничего топе. По углам кучковались гномы, из‑под печки, из‑за вёдер и стоящих вязанок сухих трав высовывались любопытные представители профсоюза домовых, проходящие в окрестностях теоретическое обучение, а у Евдокии практику.
Ольга Ивановна скинув с маленькой, подсохшей к старости, головы шаль, обычно прикрывающую имеющееся в наличии безобразие, жеманно поправила седую прядь, единственную на всей её шелушащейся лысине. Распределив равномерно волосинки по черепу, шикарным жестом скрюченной в пальцах руки отправила за ухо воображаемый локон, оголила в отработанной улыбке дёсны и мечтательно продолжала рассказывать о себе:
– Помню, на Рождественском балу, кружилась я в вальсе с князем Покровским. Надо сказать, я мастерица танцевать вальс. И не только вальс! Кавалеры приглашали меня на каждый танец, не давали отдохнуть. А князь вообще.
С печки раздался Юлин голос:
– Ольга Ивановна, дорогая, не томите! Покажите нам себя молодой!
И, вздохнув огорчённо на нетактичность реплики, она показала. Во всей красе – в бальном наряде и фамильных драгоценностях, с искусно завитыми густыми локонами, с розовыми нарумяненными щёчками, горящими от счастья глазами. Такой она, не в меру скромная и даже стеснительная, может быть, и представала‑то в свете раза два‑три, но хорошо запомнила своё отражение в зеркале, свой собственный восторг по поводу увиденного, а ещё страх, что сглазят завистники. Таковых по словам её близких, тётушек и многочисленных двоюродных сестёр, в свете было больше, чем добрых людей.
Воспоминания воспламенили энергию мысли и, уплотнив тонкую материю до почти физического восприятия, изменили образ, закрепившийся в эфире формой юной и прекрасной девы. Молодые и яркие радостью жизни глаза смотрели с трепетом в ожидании реакции на прелесть и красоту. Реакция последовала незамедлительно, но совершенно для Ольги Ивановны неожиданная. Певец не излучал восхищения нестабильной красотой эфирного образования, он был изумлён способностью Ольги Ивановны управлять собственными полями:
– Да как же это у тебя получается?! Красавица, объясни мне свои способности! Как ты можешь без физического мозга вытворять такие фокусы? Ольга Ивановна расстроилась отсутствию восторга по поводу собственного образа и снова съехала в форму старушки.
– Какого ещё мозга? Зачем он мне?
– Да, действительно.
– Не знаю никакого мозга, мой дорогой. Просто желанием моим так получается. Как не могу объяснить. Как‑то ощущается сила, возможность. Я пробую и. И количество силы в моём распоряжении, которое я накапливала намеренно, которое чувствую почти всегда безошибочно, выталкивает каким‑то напряжением мою мысль на поверхность.
– Так‑так. Ольга Ивановна, подожди, не торопись. Как же ты мыслью своей распоряжаешься так лихо без физической материи?
– А зачем она мне? Мешает она только! В теле человеческом с мыслями у меня отношения были гораздо хуже, чем сейчас. Я глупее была, неповоротливее в мыслях своих.
Певец озадаченно почёсывал рог:
– Евдокия, ты что‑нибудь понимаешь? Объясни!
– Мозг – инструмент сложнейший в эксплуатации. Он силу придаёт ещё большую уже существовавшим до него планам, но лишь при условии умения распоряжаться этой материей. Люди далеко не все пользуются именно этим инструментом. Нет навыков просто.
– Так чем же думают люди, если не мозгом?!
– Они не то чтобы думают. Люди манипулируют уже существующей в поле Земли ментальной субстанцией. Спекулируют, точнее. Коряво так, неумело, в очень отдалённом приближении, делают попытки использовать мозг, привыкая выкручиваться и жить без чётко налаженного пульта управления. Человеческий организм – многоплановая структура с большим числом степеней защиты от разрушения. Господь Бог Всемилостив! Он дал нашим душам в пользование систему, которая будет функционировать даже при условии абсолютно варварского подхода к ней. Правда не долго. Человек своей глупостью и ленью всё‑таки умудряется убить и такое совершенное творение бога, как тело с мозгом. Так вот. Мысли уже существующие в полях Земли, созданные сущностями высокими и мудрыми, или просто сильными, коим по неведомой причине позволено творить, могут восприниматься и до некоторой степени свободы управляться энергетическим центром на уровне солнечного сплетения. Этим и пользуется наша уважаемая Ольга Ивановна, сама того не осознавая.
– Так значит, люди думают пупком?
– В основной массе, да. Голову подключают к обработке поступающей информации лишь выдающиеся особи. Таких на земле процентов десять, с натяжкой.
– О. Куда меня занесло. Что я здесь с вами делаю, Евдокия?! Подобное притягивает подобное. Мне так хотелось попасть в ваш мир! Похоже, я в это время тоже думал животом!
– Не гневи Бога, рогатый! Если тебе пришла эта мысль, в голову, или на солнечное сплетение, так это нужно не только тебе! Тебе её, говоря цинично, подсадили. Бывают провокации, чтобы посмотреть на зрелость твоей реакции, а бывает и действительная потребность космоса в твоём участии. Юля на печке обиженно смотрела на свой пупок. Ей не нравилась мысль о восприятии ментальных полей эфирными сущностями чем‑то, кроме их нестабильных голов. Однако с авторитетом Евдокии спорить смысла не имело, и прозрачная девушка решила поразмыслить над этой информацией на досуге любым приспособленным природой для этого местом.

Глава 11

Уставшая нежность пыталась отдохнуть. Позволив коснуться себя утомлению, не сопротивляясь разочарованию, истязающему дух, она терзалась сомнениями в собственной целесообразности и не работала для людей. Содружество, ведущее её по пути восхождения к сути своей, почему‑то взирало равнодушно на метания этой самой сути в условиях задач плотных материй. Миллиарды земных, и не только земных, лет опыта в движении энергий сопутствующих погружению вглубь себя и расширению во вне в бесконечность через соприкосновение с подобными и бесподобными давали уверенность – это пройдёт. Это потом придёт снова. Оно заберёт одно, отдаст другое. И всё для того, чтобы поддерживая вечную жизнь Света через вечную смерть Тьмы, обеспечить входы мутирующих спиралей в многомерность.
Это пройдёт. Но внутри этого, внутри самого процесса перемен, в переходе на новый виток, – перегрузка, ваяющая новую реальность. Чем станет реальность, жизнью ли, смертью ли, не важно вместилищу Вечных. Важно лишь ей, напряжённость которой, создаёт плотность нового пространства для жизни ли, смерти ли, собственной, и ещё важно тем, кто попал в её поле. Нежность пыталась не думать. Но как остановить мысль, если ты сотворён из неё? Мысль становится плотью только тогда, когда энергия сможет уплотниться до качества плотности. Мысль – материя, из которой мыслящий создан. И всё создано способным мыслить, живущим в потоке мыслей, являя создателя мысль.
Нежность сама по себе теряла бы смысл. Лишь отражаясь в сотрудничающих с ней полях, она есть то, что задумано. Люди – благодарная почва для развития. Здоровье человеческого поля зависит от энергии нежности. Отдавая себя, она, деликатная, корректная, чуткая, осторожно пользовалась опытом, мыслями, силой того, в кого проникала. И это сотрудничество основной массой людей не замечено. Человечество в его самозабвенном рывке вширь, по путям количественным, вообще мало ценит Начало, поднимающее Дух вверх по эволюционной лестнице и преображающее его качественно.
Переплетаясь с грустью и ленью, почти став томительной негой, медленно, словно нехотя, она считывала с организмов, ещё способных принять её качество, информацию о себе. Использовать человеческий мозг становилось всё труднее. Проникнуть в больные поля почти не возможно. Содрогающееся от агрессивности человечество, в конвульсиях поедает само себя, лишь сотрясая воздух разговорами о здоровье, не имея возможности прочувствовать и понять Дух, называемый ими всуе.
«Они не желают, не умеют желать здоровья. Болтуны. Где трепет, сопутствующий осознанию? Где почитание в мыслях и чувствах? Где торжественность дум?. Нам предстоят искания».

* * *

Ольга Викторовна Кемерова, выйдя замуж, не смогла расстаться со своей девичьей фамилией. Муж назывался, по её мнению, слишком просто – Петровым. Мишка в три года от роду оказался не согласен ни с материнским, ни с отцовским вариантами своего полного звучания. Сутки промучившись несправедливостью, ощущая полное несоответствие своего содержания и названия, мальчик неожиданно понял, что как‑то этот вопрос должен будет разрешиться сам по себе, но значительно позже. Опять всё упиралось в возраст и необходимость подождать.
Смирившийся, но лишь на время созревания в этом человеческом теле, со своим вызывающим именем – Михаил Иванович Петров, Мишка изучал пушистую жирную гусеницу чёрного цвета. Бабушка посоветовала:
– Убей этого вредителя. Ножкой по нему топни.
Мальчик молча развернулся к родственнице задом, телом своим закрывая неуклюже передвигающийся объект от расправы. Лаура Сергеевна не стала настаивать и снова приняла позу усердного в трудах дачника. Рядом, так же как и мать, глядя в небо основанием спины, боролась с сорняками Ольга Викторовна.
Солнце нещадно жгло землю, но подотчётная территория Кемеровых дышала влагой и, словно, выпендривалась ухоженностью и плодородием. Буйная зелень, обилие ягод на грядках и кустах радовали хозяев. Забота, привозной грунт, несколько машин навоза и хороший генетический материал сделали своё дело очень быстро, за два года. Участок Кемеровых на фоне всех окружающих казался оазисом. Лаура Сергеевна с гордостью вечерами оценивала произведённую за день работу и сравнивала результат с соседскими огородами, констатируя:
– Мы молодцы.
И они действительно были молодцы: активные, трудолюбивые, успешные. Петров старший, имея хватку и нюх на деньги, умудрился оказаться в нужное время в нужном месте и пропадал на работе, компенсируя своё отсутствие в семье хорошей финансовой поддержкой. Ольгу Викторовну это почти не тяготило. Угнетало другое – то, что сформулировать она пока не могла, да и не хотела углубляться в тёмное и пугающее подсознание. Лопата воткнулась в очередное препятствие минерального происхождения. Привычным движением выдернув камень из почвы, дивясь его грандиозному размеру и необычной форме, Ольга выпрямилась, чтобы как следует рассмотреть находку. Неприятное чувство с оттенком страха и почему‑то обиды появилось раньше, чем пришло понимание: это – не камень.
– Мама, посмотри. Это что?
Лаура Сергеевна сделала шаг к дочери.
– Вроде бы, кость.
– Чья это кость такая? Животного какого‑то? Широкая, короткая. Что она в огороде‑то делает?
– Да собаки, наверно, сторожевые зарыли здесь. Они везде бегают. Заборов‑то почти нет.
Ольга не могла выпустить из рук побелевшие останки. Что‑то витало в воздухе, как будто опасное и мстительное. Почему‑то кровь отхлынула от головы, и в глазах потемнело.
– Да что с тобой, дочь?! Побелела вся! Что же ты мнительная такая?! Брось её, брось! Обычная коровья кость… Наверно.
Мать решительно взяла находку в руки и швырнула в груду мусора, приготовленного к сожжению.

* * *

Зависть набрала силу. Она была многогранна и глубока. Ей удалось научиться звенеть комаром и греметь фанфарами, проникать мягко, нежно и врываться стремительно, нагло. Она любовалась спектром своих проявлений, становясь в любви к себе ещё уверенней и стойче. Эксперименты не утомляли, а наоборот, придавали жизненной силы, ибо, жизнь есть движение, а новый опыт расширяет любые возможности.
Просторы для опыта были бесконечно широки. Люди, такие разные: слабые, грязные, глупые; те, что поумнее, поопытней, чище; и совсем редко встречающиеся – сознательно упорствующие в своём стремлении к Свету. Захватывало дух от азарта, влекло особенно к тем, кто монотонным трудом, подгоняемый лишь гордостью и страхом, достиг немногого в преломлении к сути своей.
«Они всегда рядом, ровесники духом. Они переплетаются опытом, готовы, способны любить, но предпочитают ненавидеть и лишь рассуждать о добродетелях. Какой подарок судьбы! Как много интересного можно сделать! Благодарю за щедрость, Великая, Многогранная, Вечная!» Зависть была мудрой и просветлённой. Она знала, кто она есть. Её не пугала своя суть. Она радовалась жизни, выжив и закалившись в огне борьбы против себя. Целеустремлённо выполняя свой долг, она была преданна Высшему.
Пройдя все испытания и унижения, вытерпев клевету и забвение, свистящая, всепроникающая, призванная толкать вперёд одних, тормозить других и просто жить, как Всё, вырвалась из тисков на свободу, понимая, что и этому тоже когда‑нибудь будет конец.

* * *

Елена Степановна была по меркам социалистической морали вполне положительным человеком. Тридцать лет проработав на одном предприятии в одной должности, она утверждала, что постоянство – признак мастерства. Однообразна и предсказуема, общительна, в меру трудолюбива и исполнительна, постарев, неожиданно поняла, что многое упустила. Оглядываясь вокруг, анализируя успехи других, решила, что ей просто не повезло в жизни, и, не имея других возможностей воздействовать на окружающий мир, решила ему отомстить за свои неудачи.
Кемеровы раздражали своей самодостаточностью. Неприятны были и другие счастливые люди, но эти были рядом и мозолили глаза. Глядя на соседний дачный участок, Елена Степановна говорила мужу:
– Во! Опять выставили ж.! Любуйся на них! Глаза бы мои на них не смотрели! Целыми днями торчат! Приезжаешь на дачу отдохнуть, природой любоваться, а здесь эти!
Лаура Сергеевна на своём участке с трудом разогнула уставшую спину и повернулась к соседям, обозревая плоды своего труда.
– Здравствуйте, Лаура Сергеевна! Всё трудитесь! Отдохнули бы, погуляли по лесу! Грибы пошли, черники полно.
– Здравствуйте. Знаю‑знаю про грибы. Витюша каждое утро, ни свет – ни заря, в лес убегает, по корзине приносит: только успевай обрабатывать!
– Во!
Уже тихо, сквозь улыбающуюся гримасу, соседка комментировала:
– И здесь успевают! Когда?! На всё здоровья хватает! Лошади, а не люди. Везде хотят успеть. Жадность вперёд их родилась.
Здоровье у Елены Степановны было не важное, как, впрочем, у основной массы людей с её образом жизни. Зрение село ещё в молодости, печень и почки всё время давали о себе знать. Вспыльчивый, работящий муж радовал мало – не любила она его, или не умела любить. Дочь вышла замуж и оторвалась от родителей, уехала за мужем на север. Что‑то хотелось сделать в этой жизни, что‑то ещё изменить, успеть, но порывы желаний разбивались об отсутствие здоровья и понимания происходящего. Оставалось скользить по накатанной.
Низкое вечернее солнце придавало выразительности каждой травинке, каждому листочку, значимости – каждому цветку, каждой веточке. Всё казалось торжественным и важным. Елена Степановна, постаревшая Леночка, где‑то глубоко в душе ощущая себя очень умной и многогранной, гордо понесла себя на соседнюю улицу, к старому своему знакомому, ещё с институтских времён, любителю поиграть на гитаре. Там, на сваленном брусе, отдыхая, вечерами собирались ровесники, взращенные одним духом товарищества и братства студенческих строительных отрядов. Их объединяли песни молодости. Не меняя тридцать лет репертуар и выражение стареющих лиц, ощущая себя растворенными друг в друге, они любовались закатом и собой. Торжественность атмосферы исполнения студенческих шлягеров, оттеняемая солнцем, походила на ритуал отречения от окружающей действительности, на попытку формирования собственного мирка, защищенного от вторжения перемен и развития.
Любители жанра самодеятельной песни считали обделёнными тех, кто не отрывался от собственных огородов и строительства домов вплоть до наступления темноты. Заведённые, не желающие останавливать процесс творчества своего материального мира, неугомонные труженики со своей стороны относились к певунам, как к бездельникам.
Утончённые почитатели творческих энергий, излучаемых при формировании звуков человеческими органами для этого предназначенными, натренировали за годы упражнений в этом способе жить свои физиологические и психические инструменты, отвечающие за выход в состояние единения с чем‑то более высоким и мудрым. Однако, возвращаясь в реальность, в процессе извлечения себя из иллюзорного пространства душевного комфорта опустошали резервуары, питающие их связь с пластом успешного бытия в суетном мире. Амплитуду переходных процессов держать под силу не всем.
Тёплые, глубокие глаза, наполненные светом и грустью, беспомощно, подвешено, оторвано от жизни, излучали тепло в никуда. В этом разряженном, несобранном поле Елена Степановна ощущала себя вполне комфортно. Среди самозабвенно поющих выпускниц технических ВУЗов образца начала семидесятых годов присутствовали личности, имеющие склонность к мистицизму. Они особенно привлекали своей по‑казно‑таинственной целостностью. Сойдясь поближе с одной представительной комплекции дамой, умея, если надо, прикинуться своей, Леночка познакомилась с древними способами причинять добро, не подозревая о собственной озлобленности и жестокости.

* * *

Потревоженная змея выползла из малины и направилась к лесу.
– Господи! Мама, в какой гадюшник мы забрались! По другим направлениям участки не распределяли? Нельзя было ещё где‑нибудь построить дачу?
– Здесь леса богатые, воздух целебный. Да и построились уже, что теперь‑то рассуждать?
– Комарьё, мошкара, змеи, тётки чудные толпами бегают. Странное местечко. Да и вообще, здесь в воздухе висит что‑то.
– Что?
– Бог его знает. Жутковатое что‑то.
– Не выдумывай. Леса всегда для городского жителя таинственны. Тайное неизвестностью пугает. Вот и всё.
– Мне кажется, что от нас этот лес хочет что‑то.
Лаура Сергеевна посмотрела на дочь встревожено. Она и сама чувствовала нечто, но предпочитала не концентрироваться на непонятном.
– Знаешь, мама, вечерами, когда ложимся спать, я чувствую, что за мной наблюдают. Страшно. Порой мне кажется, что я схожу с ума.
– С ума сходят по одному, а у меня похожие симптомы. Становится трудно управлять собой, а еще и за ребёнка ответственность висит.
– А то, что касается ребёнка вообще не понятно. Когда я кладу Мишку с собой в постель, мне становится абсолютно спокойно. Я чувствую себя защищённой.
– Видимо, переключаешься на свою материнскую роль, и дурь из головы выскакивает.
– Возможно.
– Может, ты ещё из‑за Ивана переживаешь? Я так, бывает, ночи не сплю, всё думаю: как‑то у вас всё не по‑человечески. Месяцами к жене с сыном не приезжать – это не нормально.
– Ну, не месяцами, а месяц. Ему неудобно добираться сюда – далеко. Время, он говорит, деньги. Нет. Я не переживаю из‑за этого.
– А зря.
– То есть?
– Не будь дурой! Чтобы была семья, надо быть рядом. Его должно тянуть к вам! Лететь должен на крыльях через все далеко‑недалеко. Хоть день‑то выкроить можно?! Если мужика не тянет домой, то его утянет в другое место.
– В какое место?
– К другой женщине.
– Да ты что, мама!
– Святая наивность! Мужчину надо держать на коротком поводке.
– Как это?
– Так: уверенно и нежно. А на тебя я смотрю и удивляюсь твоей беспечности. Ты думаешь, желающих на твоего Ивана не найдётся?
– Ну, мама, с такими мыслями жить – разве это семья?
– Самая что ни на есть настоящая. На создание семьи работать надо.
– Так, если я ему не нужна, зачем же его держать?
– Ты нужна. И другая нужна. И чем больше, тем лучше.
– Да ты что, мама!
– Ничего. Посмотри по сторонам. Анализируй!
– Не все люди такие.
– Все!
– Откуда такая категоричность, мама? Нельзя всех под одну гребёнку!
– Делай, как знаешь.
Зависть, жадность и гордыня умели объединяться в команду. Трое – это уже сила. Жадность и гордыня просветлённостью не блистали. Глупость пока вела их в слепую. Зависть заслуженно брала верх в трио разрушительных энергий. Она стимулировала активность, толкала вперёд. Члены группы успешно развивались, играя в свои игры с людьми. Выпивая до дна сильного, загоняя в ловушку умного, разбивая на подъёме удачливого, энергии тьмы по законам вездесущей справедливости забирали себе добычу – богатую информацию об опыте тех, кого победили. Человек разумный, получивший своё задание на жизнь, беспечно полагающий, что она скоротечна, пытается побольше успеть. Забыв об истинной, бессмертной, природе своей, влезая от жадности и гордыни в чужое, помимо индивидуального груза, специфически выверенного под одного носителя, нахватывает часто и то, что ему не предназначалось. Красивый, удачливый, умный, Иван с простецкой фамилией Петров двумя годами позже погибнет от пули при невыясненных, сложных обстоятельствах в бизнесе, окружённый, казалось, лишь соратниками и друзьями. А пока, с удивительной регулярностью, Кемеровы будут находить у себя в огороде зарытые кости, стёкла и гвозди, вбитые неизвестно кем в молодые плодовые деревья.

* * *

Марина Сусанина испытывала необъяснимую нежность к грубоватой и явно больной хозяйке деревенского дома, в котором волей случая довелось поближе узнать новую форму земной жизни. Имя владелицы незаурядного хозяйства, Евдокия, вообще ощущалось родным.
Евдокия, вернув рюкзаки и документы перегруженной новой информацией чете, раздумывала, как поступить с ними дальше. Усталость затасканного, неухоженного и недолюбленного физического тела отражалась на способности концентрироваться. Фея с надеждой взглянула на Сутра, и того прорвало:
– Друзья мои, ваш пыл исследовательский ещё не иссяк? Не желаете ли продолжить экскурс по лесам на предмет обнаружения там подобных мне экземпляров? Уверяю вас, есть более достойные вашего внимания особи, нежели я. Я просто умён и красив. Но среди фавнов, как вы нас называете, встречаются и настоящие волшебники, опять же в вашем лишь понимании. Для мозга и образа жизни козлоногого «чудо» – лишь обыденность, способ строить отношения с окружающим миром.
Происходящее казалось Марине хорошим, сказочным сном. Появилось ощущение абсолютной вселенской гармонии. Девушка вдруг чётко поняла: чтобы она не предприняла – всё будет совершенным и правильным. Усталость давала о себе знать и гостья в доме Евдокии по‑хозяйски объявила:
– Я бы сначала отдохнула с дороги.
Все согласились, что имеет смысл поспать, и Сусаниным выделили комнату на втором этаже, рядом с комнатой, временно занятой Сутром. В доме лесничего устроили всеобщий «тихий» час.
Сутр, убивая старенькую кушеточку своим весом, дремал и сладко потягивался, погромыхивая копытами о перегородку между комнатами. Василий расслабленный и заторможенный, тупо рассматривал потолочные доски. Рядом крепко, как ребёнок, с открытым ртом спала жена. На первом этаже, разложив продавленный диван, супруги, хозяева дома, пытались сохранить достоинство даже в непростой семейной ситуации. Доброжелательно и терпимо друг к другу, они, постелив чистое бельё, улеглись, не раздеваясь, каждый на свой край скрипящего и кряхтящего ложа. Обоим не спалось.
Смотрящие с верху решали, что предпринять. Евдокия искала подсказки, сканируя всеми сенсорными системами, имеющимися в арсенале ведьмы, окружающее пространство. Сергей Алексеевич решил положиться на волю судьбы и просто ждал дальнейшего развития событий. Сонечка, неожиданно для всех освободившись от бремени, непродолжительное время чувствовала себя почему‑то счастливой и сильной. Мать её, наблюдая состояние дочери, благодарила бога за помощь, ещё раз убеждаясь в чудодейственной власти молитв. Продолжая бормотать «Отче наш», она закрепляла, как могла, силою веры своей удачу в будущем дочери.

* * *

Наблюдателям сверху ситуация на Земле, в квадрате 2543, виделась тупиковой. Нужны были свежие, «необъезженные» членами рабочей группы энергии, чтобы застой, сформировавшийся в ментальном поле Алых‑Крутых и эйфорийное отупение Сусаниных направить в сторону, намеченную Натсах и Телом. Марина, благополучно забывшая имя духа своего, даже не подозревая о присутствии части его в других физических телах, приблизившись к намеченной самой собой цели, но, не зная об этом, набиралась сил, восстанавливая психику здоровым сном в доме, объятом полями, которые на данном этапе были мощнее и выше излучения обычного человека. На Сутра полагаться не могли, так как договорённость о сотрудничестве Евдокии с параллельным миром распространялась только на Певца. Предполагалось, что Ведущие мира организмов «углерод2 – кремний3», скорее всего не откажут в использовании миром людей энергий другой особи, но согласие ещё не было официально подтверждено. Возможно, там проявят инициативу самостоятельно, ведь существуют же у рогатых собственные мотивы для сближения. Без заинтересованности с их стороны, Сутру давно бы дали понять, что он загостился.
Тел размышлял. Было непонятно, как Сутр вообще умудрился не пройти портал. По всем законам, последним должен был идти Старший, то есть Певец. Может быть, дело в этом? Замешкавшись, фавн не заметил отставшего от группы товарища? Замешкавшийся фавн – звучит не убедительно. Фавны контролируют себя великолепно. Предположить, что Старший подставил члена вверенного ему коллектива, вообще абсурдно: сущности, допускаемые в другие миры тщательно отбираются несколькими комиссиями. Что‑то не хватало для видения в целом картины происходящих на Земле событий. Тел решил посоветоваться.
Набрав код связи с сущностями, которые когда‑то были его учителями и обладали гораздо более широким спектром знаний, Тел ожидал отклика на свой зов, продолжая сканировать имеющуюся в его распоряжении информацию.
Портал может быть закрыт и со стороны квадрата 2543 и со стороны 2543‑23, что контролируется Ведущими организмов «углерод2‑кремний3». Кто и почему оставил Сутра на болотах в 2543?
Старшие не отзывались. На это тоже должна быть веская причина. Какая? Тел решил переключиться на Гена.
– Ты ничего странного не замечаешь на Земле?
– Кроме того, что нарушаются законы взаимодействия миров, решительно ничего.
– Что ты можешь по этому поводу предложить?
– Неужели тебе стало важно моё видение? К чему бы это?
– Я в тупике.
– А ты хотел, чтобы авантюрные проекты развивались стремительно и гладко?
– Какая же здесь авантюра? Просто этого до нас никто не делал. Кажется.
– Предлагаю связаться со Старшими.
– Гениально! А я и не додумался!
– Так связывайся!
– Не отвечает никто.
– Иди сам в их пространство.
– Считаешь, это корректно?
– А корректно бездействовать, когда ждут твоей помощи?
– Ты прав. Благодарю за совет. Я пошёл. Оставляю тебе половину себя.

* * *

Евдокия поняла, что ей не помогут. Космос молчал. С полем мужа разделяла глухая стена. Зная по опыту, что для стимулирования перемен, надо хоть что‑нибудь начать делать, она встала с дивана.
– Не спится тебе, Дуняша?
– Не спится. Пойду, пройдусь.
– Сколько же ноги можно нагружать? Отдыхать тебе больше надо. Напоминание об уродстве, запрятанном под широкие юбки, больно кольнуло. Проявилось желание понять природу душевной боли, исследовать её, как дотошный учёный, разложить на простые составляющие, систематизировать и приручить. Пусть не смеет ничто, ни какая‑то боль, ни тоска, ни уныние, быть сильнее её, человека, носящего звание Смотрителя, работающего на стыке миров!
– Хочешь помочь?
Сергей Алексеевич засуетился, вставая: зачем‑то снял футболку, в которой лежал на кровати, стал шарить под стулом. Евдокия молча рассматривала мужа. «Хорош. Красив. Молод. И я рядом с ним – карикатура». Он, обнаружив носки на себе, снова одел, снятую было футболку.
– Я готов. Что делать‑то надо?
– В сторожку езжай. Я бросила портал. Не гоже это. Тем более сейчас. Побудь там, пока я в себя не приду. Может, заглянет кто‑то. Не пугайся, поговори, объясни, как можешь и что можешь. Пусть меня ждут. Я скоро.
– А кто может заглянуть?
– Да козлоногие, вроде Сутра. Других пока там не бывает.
– Хорошо, как скажешь.
Через час «сороковой» «Москвич» встал на территории сторожки садового товарищества «Мирный». Сергея Алексеевича лихорадило. От нервного озноба постукивали зубы и дрожали руки. Досадуя на свою слабость, откинулся на спинку кресла, попытался расслабиться, начал дышать глубоко, подключая к процессам и вдоха и выхода работу всех мышц туловища последовательно: вдох животом, диафрагма пошла вверх, рёбра расширились, ключицы поднялись; выдох – животом, грудью, ключицами. Работая как воздушный насос, унял озноб, но в груди обнаружил поселившийся холод. Будто лёд сковал сердце и лёгкие. «Что это ещё, Господи? Что же я накликал на голову‑то свою? Это – не страх! Нет! Это – что‑то другое». Взяв доступное ему приближение к состоянию смирения, лесничий отправился в лес.
– Лексеич! Ты, на ночь‑то глядя, зачем в леса?
Местный сторож удивлённо и сочувственно смотрел в след удаляющейся фигуре из окна своего домика. Сергей Алексеевич неопределённо махнул рукой. На сердце стало теплее.
Евдокия, проводив мужа на подвиги, медленно шла вдоль домов родной деревни, рассматривая чужие участки так, словно знакомилась с ними. «Господи! Да я как с войны вернулась домой! Как всё изменилось! Когда же успело‑то?! Жила и не видела ничего вокруг себя! Какая же ты красавица, деревушка моя! А сады‑то, сады!» Шла, здороваясь с односельчанами через заборы, растрогано кланяясь в пояс старикам. Её провожали пристальными взглядами, испытывая, впрочем, самые добрые чувства. На встречу, легко покачивая бёдрами, обтянутыми джинсовой юбкой по колено, шла стройная девушка столь же внимательно изучающая местный пейзаж. Приблизившись друг к другу вплотную, две носительницы высокого звания «Женщина», уставились друг на друга радостно и крайне удивлённо.
– Дуська! Ты что ли?
– Лариска!
– Дусь, ты куда собралась‑то? На карнавал что ли?
– Почему?
– Юбчонка соответствующая!
– Я так всегда хожу.
– Да ты что! Добираешь женственности, что ли? Рейтузы на всю жизнь в колхозе наносилась?
Лариска беззлобно подшучивала, показывая в улыбке все тридцать два роскошных зуба, дыша театрально пышной грудью, открытой для кого‑то нарочито заманчиво.
Бывшая одноклассница Евдокии, Лариса, фамилия которой никак не вспоминалась, уехала из деревни сразу по окончании школы. Судьба её, судя по роскошному виду, складывалась вполне удовлетворительно. Успешная, красивая, любуясь собой и малой родиной своей, легко и весело делилась впечатлениями о жизни:
– Пути Господни не исповедимы! Всё меняется, все меняются. Тебя еле узнала! По глазам, наверно, по взгляду только и поняла, что это ты! Жизнь людей разводит, сводит, одаривает, наказывает. Никогда не знаешь, что от неё ожидать! Я теперь в Москве живу с Андрюхой. Знаешь, да? Евдокия согласно покивала головой, хотя не имела никакого представления, о каком Андрюхе говорит Лариса, и почему, собственно, ей должно знать об этих отношениях. Глядя на пышущую здоровьем женщину, отловила что‑то похожее на зависть, шевельнувшуюся в душе. Почти рассердившись на себя за слабость, отогнала подсевшего было злыдня. Опустила глаза на шикарные ноги собеседницы, проверила свою стойкость к энергии зависти, вызвав искреннюю радость за другого человека.
– Ты прости меня, Ларис. Пора мне.
– Вы и в деревне куда‑то спешите? Так вся жизнь пройдёт – оглянуться не успеешь.
– Да уж как получится.
– Дусь, ну что за пессимизм?! Улыбнись! И вселенная улыбнётся тебе! Расслабься и жизнь наладится. Чрезмерная серьёзность ни к чему хорошему не приводит. Посмотри, на кого ты похожа стала?
Сказала и испугалась:
– Прости, Дусь, я не хотела тебя обидеть. Просто, ты такая красавица была, а сейчас на тебя больно смотреть.
– Ничего‑ничего. Всё правильно. Я пойду.
– Дусенька, прости, пожалуйста!
– Я не обиделась.
Лариса недолго расстраивалась своей неучтивости. Вскоре, она нашла нового собеседника и переключилась на более благодарного слушателя. А больные ноги уносили свою хозяйку прочь из деревни. Она прошла перелесок, вышла в поле.
Солнце приближалось к горизонту и не было ослепляющее ярким. Оранжево‑красный диск притягивал взор. Стоять было тяжело, но садиться не хотелось. Как солдат, вытянув руки по швам, выпрямив спину, она смотрела прямо перед собой, не мигая, на далёкий плазменный шар, живущий своей таинственной жизнью, находясь при этом на глазах миллиардов людей, неблагодарно греющихся в его лучах.
– Здравствуй, Солнце! Да будет в тебе сила вынести ношу свою, да будет в тебе милосердие, чтобы простить неразумных! Да будет тебе почитание и любовь! Здравствуй, великое Светило, дающее жизнь!
Будто бы дали добро на то, чтобы сесть. Женщина устало опустилась на теплую землю. Посидела, тупо глядя перед собой, и легла навзничь, раскинув в стороны руки. Небо глубокое, яркое и живое, впитывало душевную боль, освобождая место для чего‑то нового и более светлого.

Глава 12

Сергей Алексеевич нашёл заветную полянку с родником. Под сухой корягой, на положенном месте, не оказалось ключа от большого амбарного замка, на который Евдокия запирала избушку при длительных отлучках из леса. Сергей Алексеевич заподозрил неладное. К сторожке подходил с тылу, стараясь не шуметь. Постоял рядом, прислушиваясь. Ничего не расслышав, прошёл к рыльцу и заметил, что замок на двери отсутствует. Напрягшись, как пружина, готовый к непрошенному гостю, вошёл в дом. На столе стоял остывший чайник и две небрежно помытые кружки. Всё остальное, вроде бы было в порядке.
Давно не был здесь лесник, даже соскучился. По‑хозяйски осматриваясь, обнаружил замок с ключом на печи, прошёл в кладовую и наткнулся взглядом на два больших человеческих глаза, разместившихся под миленькой чёлкой на голове удивительно похожей на голову Сутра. Голова выглядывала из‑за стеллажей с травами и казалась явно смущенной:
– Здравствуйте!
– И вам не болеть.
Носитель глаз вышел из‑за укрытия. Это была девушка в длинной юбке. Казалось, морально готовый к встрече с неизведанным, Сергей Алексеевич разволновался:
– А я вас ожидал.
– Да?
– Ну, конечно. Меня жена предупредила о вашем возможном появлении.
– ??…
– Вы же из параллельного мира. Девушка кивнула.
– Ну вот. Вы не смущайтесь меня. Я без предрассудков. И юбку‑то можете снять. Вам с непривычки‑то в ней неудобно.
Девушка дёрнулась и снова спряталась за стеллажи, оставив для общения одну лишь голову. Лесничий пожал плечами:
– Я думал, что всё фавны так раскованы и разговорчивы, как Сутр.
– Сутр? Вы знаете Сутра?
– Да. Я же говорю вам, я муж Евдокии, смотрительницы этого. Господи, как его. Логова этого.
– Портала.
– Вот‑вот.
– Так, где вы видели Сутра?
– Где я его только не видел.
Сергей Алексеевич потёр ладонями почему‑то онемевшее лицо, вспоминая насыщенные прошедшие дни.
– С ним что‑то случилось?
– Всё в порядке. Он просто не успел пройти домой вовремя. Ворота кто‑то закрыл перед ним. Правда, это не очень хорошо, вроде бы.
Девушка, явно успокоившись, снова вышла из‑за своего укрытия. Погромыхивая костяными наростами, грациозно подошла к столу и присела кокетливо, вполне по‑женски.
– Да вы бы расслабились. Передо мной‑то играть водевиль ни к чему. Я же знаю, что женскую роль вам Дуня придумала. Меня‑то обманывать не за чем.
Наклонив голову миленько на бок, хлопая вполне естественно по‑девичьи глазками, фавн просто слушал, вникая по‑своему в суть происходящего, и чего‑то ждал.
– Ну, как хотите. Вас не поймешь! Один девственность из себя изображает, другой трясёт безобразием перед всеми под ряд!
– Так‑так. Вот это подробно, пожалуйста. Гость странно оживился, заёрзал на скамье.
– Что вам подробно?
– Как Сутр трясёт безобразием.
– Это входит в спектр вопросов важных для сосуществования наших миров?
– Ещё как входит!
Задёрганный своими жизненными перипетиями, Сергей Алексеевич только теперь заметил, что наряд гостя сильно отличается от тех костюмов, которыми его жена снабдила гвардию своих, в некотором смысле, коллег. Ткани явно были дорогие, покрой сложный, строчка мастерская. Руки фавна, открытые по локоть, оказались лишёнными растительности и отличались, очевидно, не мужской грацией. Ногти тонкие, длинные, украшенные толи блёстками, то ли мелкими камушками, были явно покрыты светлым лаком.
– Вы женщина!
– Неужели это плохо заметно?
– Простите, но я поначалу не обратил внимания ни на что, кроме юбки. Здесь такие длинные не носят уже давно.
– И?
– Так Сутр и его команда должны быть в аналогичных юбках.
– ???.
Бровь вопросительно поползла верх, хорошенькое личико приобрело туповатое выражение.
Сергей Алексеевич подумал, что его комментарии лишены либо своевременности, либо необходимости. Он замолчал, обдумывая ситуацию. Происходило что‑то, либо непредусмотренное Евдокией, либо случайно упущенное в импровизированном инструктаже, произошедшем в машине у леса, либо неоговоренное умышленно. В любом случае нужна была помощь. Сосредоточившись, в надежде получить хорошую подсказку, он представил образ жены и постарался обрисовать ей создавшуюся ситуацию. По ощущениям, информация до хранительницы портала дошла, но обратной связи не было. Тогда он обратился к своим, ведущим его помощникам, товарищам, старшим друзьям, связь с которыми обычно налаживалась моментально через словесную формулу «Силы, стоящие за мной». Ответом было явное недоумение по поводу обрисованной проблемы. Последнее предпринятое усилие по связи с тонким миром было направлено в сторону Сил, стоящих за Евдокией. Там, очевидно, обрадовались его обращению, но подсказывать что‑либо не стали.
«Видимо, это только моя ситуация. Надо пробовать самому», – Сергей Алексеевич вернулся с этим решением в материальный мир и наткнулся на недоверчивый взгляд гостьи. «Господи, да она сама растеряна! Сидит, излучает тут неуверенность, а я попался, как мальчишка! Всё! Спокойно. Всё хорошо. Ничего не происходит такого, что было бы мне не по силам. Ситуация моя, и я могу её решить».
Сделав несколько полных, глубоких дыханий, отслеживая процесс входа и выхода воздуха из лёгких, опытный в вопросах восстановления состояний человек, вернул стержень структуре своих тонких оболочек, водрузившихся на фундаментальное, плотное, в миру называющееся «физическим» тело.
– Давайте поступим с вами следующим образом: вы мне расскажите, кто вы и зачем пожаловали, как оказались в моём доме и почему прятались, а потом я вам дам разъяснения со своей стороны.
Девушка кивнула. Процесс полного йоговского дыхания произвел неизгладимое впечатление не только на психику хозяина, но и на мироощущение гостьи.
– Я сестра Сутра. Можете меня называть также, как и его, потому что женские имена у нас очень длинные, но обязательно содержат в себе названия окружающих их мужчин. Я родилась позже Сутра, поэтому в моём имени есть и его название.
– Название?
– Да.
– Так имя или название?
– Какая разница? Имя мужчины должно обязательно отражать его суть.
– А. А женщина не должна иметь отражающее суть звучание?
– О! Вы попали в самую болевую точку взаимоотношений полов. Это долго объяснять, но мы как раз занимаемся решением этой проблемы, однако, у нас ещё мало последователей.
– Мы – это кто?
– Ну. Давайте потом поговорим об этом.
– Хорошо.
– Вообще, моё имя – Эвия‑Тария‑Щетаб‑Матар‑Эндр‑Сутр‑Сау.
– Похоже на заклинание.
– Так и есть. В этом‑то и беда. Многие женщины самостоятельно никогда не смогут выбраться из‑под влияния этого заклинания. Когда‑то мужчины сделали это сознательно, даже издали поддерживающий закон. Потом, вошло в традицию, привычку. Мало кто из женщин хочет бороться с этим. Почему‑то, многих это устраивает. Если будете называть меня просто Сау, я буду вам признательна, не смотря на то, что очень люблю брата, и считаю его одним из прогрессивнейших мужчин нашего времени. Так что там на счет трясок безобразием и хождением в юбках?
– Да ничего. Я всё уже сказал.
– Пожалуйста, поподробнее. Нам это очень важно. Сутр один из тех немногих мужчин, кто поддерживал ещё недавно нашу женскую инициативу по переустройству порядка на Земле. И вдруг, он начал пропадать! Мне стоило неимоверных трудов разузнать о существовании портала, проникнуть в доверие к его хранителям с нашей стороны, и оказаться здесь, чтобы всё понять и оценить.
– Что оценить?
– На сколько мы можем опираться на группу избранных нами мужчин.
– А поговорить с ними вы не пробовали?
– Это плохо получалось.
– Какая знакомая ситуация.
– Вы о чём?
– Да у нас, на Земле, существуют похожие проблемы.
– Мы, вообще‑то тоже на Земле.
– Возможно‑возможно.
– Что за мужское недоверие! Пахнет дискриминацией по половому признаку!
– Вы и это слово знаете? А термин «феминизм» вам не знаком?
– Нет.
– Ну, слава Богу!
– А что это?
– Я как‑нибудь потом вам объясню. Вы продолжайте про ваши инициативы.
– Нам важно, что мужчины, на которых мы опираемся, высоко организованные, дисциплинированные, морально‑устойчивые особи. Только при помощи таких союзников мы сможем добиться желаемого в короткий срок и без агрессивных революционных переворотов.
– Разумно.
– Спасибо. Так вот, я должна была убедиться, что здесь не происходит ничего дурного.
– Я могу вам это официально, как представитель дружественной, надеюсь, цивилизации подтвердить.
– А как же юбки и тряски безобразием?
– Это рабочая ситуация. Уверяю вас, устойчивость и дисциплинированность в норме.
– Вы – мужчина, и можете прикрывать себе подобных. Это может быть ложное чувство солидарности по половому признаку.
– О. Как всё запущено‑то. Могу, конечно, но не прикрываю, поверьте.
– Я должна убедиться лично.
– Пожалуйста. Ваше право. Но, как, скажите, вы можете оставаться здесь незамеченной?
– Очень просто. Сенсорная система портала зафиксировала переход пятерых. Кто именно и куда переходил, она ещё несколько дней определять не сможет – мы постарались. Если по ту сторону не станут дотошно проверять наличие Сутра в мире, то всё обойдётся благополучно.
– А если станут?
– Вероятность такого события очень мала. Но, если что, меня должны прикрыть.
– Кто?
– Не важно.
– Хорошо. А возвращаться‑то как будете?
– Что‑нибудь придумаю. А не придумаю, придётся родителям за меня вступаться, как за обычную озорницу. Они довольно влиятельные, у них должно получиться.
– Да.
– Что?
– Вы меня удивляете! Так просто распоряжаетесь серьёзными вещами! За вашими действиями стоят судьбы.
Сергей Алексеевич осёкся. «Я такой же почти! Разве что прыжков в другое измерение ещё не предпринимал». Сау приняла замешательство за пересмотр негативной реакции в сторону близкую к одобрению её позиции. Однако мужчина переспросил:
– Так что же будет с Сутром, если его отсутствие обнаружится?
– Думаю, всё обойдётся. Наши законы мужчин защищают лучше, чем женщин. Он выкрутится.
– Возможно, но в данном случае речь идёт о контактах между мирами, а, значит, и законы работают другие, более суровые.
– Не думаю. Все законы создаются для того, чтобы оградить от неприятностей имеющих власть и богатство. Сутр принадлежит как раз такому сословию. С ним всё будет хорошо.
– А про законы, что устанавливаются непроявленными в физическом мире сущностями, вы не думали, Сау?
– Так там‑то вообще можно всё! Это не преграда.
– Да?! Там‑то им можно, а здесь‑то как нам быть?
–. Вы запутали меня.
– Сами вы запутались, Сау. Меня, кстати, вы можете называть Сергей. Сергей Алексеевич вкушал растерянность гостьи, держа марку уверенного в себе мудреца, однако, на втором плане его удачной игры в многоопытного исследователя вселенских законов, попискивала мысль «А сам‑то, сам‑то!».

* * *

Тел скользил осторожно в незнакомом пространстве. Доброжелательное и нежное, оно дышало приветливостью с оттенком непоколебимой уверенности в том, что вошедший достоин в нём находиться. Тел знал, что не каждая сущность может самостоятельно найти дорогу к Учителям, а проникнуть в обитель Мудрейших возможно лишь избранным. Отдыхая от приобретения нового в плотных мирах, он давно не бывал в пространствах далёких от своего наблюдательного пункта, и сейчас сожаление об этом коснулось устойчивой структуры уникального опыта духа. Стабильность энергий нарушилась, впуская струю зреющей потребности Вселенной в перестройке его полей, и вихрь воспоминаний о далёком прошлом вынес на поверхность желание вновь оказаться на Земле.
Фиолетовые струи: тёмные и светлые; насыщенные, плотные и разряженные; однородные и сформированные хаотично, в стремлении своём подсказывали направление, где источник мудрости собирал возвращающееся к нему, приумноженное знание. Влекущее властью своей завораживало, но Тела вела конкретная задача; и, сохраняя последовательность мыслей и действий своих, он продолжал путь в поисках Хорома. Чем дольше дух прибывал в полях приближенных к Источнику, тем явственнее проявлялась общность Создателя и Творения. Блуждая в сферах непознанного ещё бытия, Тел незаметно для себя стал чище и плотнее в своих намерениях. Проходившие рядом, витавшие всюду потоки, казавшиеся лишь энергетическим ветром, стремящимся донести информацию вглубь бытия, к Истоку, протекающие сквозь и огибающие по самым витиеватым траекториям структуру Тела, вдруг, проявились формами, характерами, Сутями своими. То была жизнь в высоком, не пройденном Смысле, творящая путь уникальный внутри Высшего Замысла. Тел просто смотрел. Они, проплывавшие мимо, улыбались собой; проявляя верх миролюбия, проявлялись частично, поддразнивая, разжигая желание знать. Здесь счастливы все. И ему, забывшему горечь утрат, с трудом, лишь в моменты крайней необходимости, восстанавливающему смысл трагедий и боли, пронзительно вспомнилось острое, на контрасте прожитое счастье. «Как я очерствел, засиделся! Утоп в благополучии ниши и ранга! Пора снова в самую гущу событий, иначе я стану бесполезен своим подопечным. Может, это уже начало происходить.»
Хором, скользивший рядом и не проявлявший себя, удовлетворённо растаял, ушёл к Натсах.

В своих поисках Старших Тел приобрёл уверенность, что нечто, вошедшее в него здесь, поможет справиться самостоятельно с возникшей на Земле ситуацией. И он устремился в пространство наблюдений.

* * *

Евдокия ощутила необходимость поскорее попасть в сторожку, к порталу. «Что‑то там происходит. Точно происходит! И без меня. Вот, дура‑то! Расквасилась! Разлеглась тут, корова старая!» Досадуя на свою растерянность и слабость, соображая как бы скорее добраться до заветной поляны, торопясь и задыхаясь, то ли от тучности своей, то ли от мыслей, быстро шла, почти бежала фея лесная в деревенский свой дом. По дороге заметался котёнок, напуганный темпераментом женщины в необыкновенно длинной для этого времени и места юбке. Смешной пушистый комочек резво передвигался короткими перебежками: останавливался, озирался и, оценив обстановку, устремлялся по деревенской улице вперёд и наискось одновременно, от забора к забору. Бодрый недофор‑мированный хвост, как обстрелянный, но не павший, флагшток, смотрел только вверх, оголив интимный, розовый тыл, трогательно и нелепо смотрящийся на фоне черного окраса и боевого настроя. Зверь понравился сразу, но Евдокия не предала этому должного внимания. В доме она застала момент пробуждения от вечернего сна. Гости бродили по террасе, явно сожалея о свершённом акте несвоевременного отдыха и жалуясь друг другу на физическую слабость и душевную пустоту.
– Сутр, нам с тобой срочно нужно в сторожку.
– Зачем?
– Не знаю точно.
– И срочно?
– Да.
– Ладно.
– Вы, ребята, оставайтесь здесь до моего возвращения. Я приду завтра, может, послезавтра. Вы всё равно в отпуске! Отдыхайте пока. Воздух здесь чудесный, в холодильнике молоко, творог. Магазинчик есть на центральной площади посёлка. Разберётесь, в общем. Дождитесь меня обязательно! Сутр, одевайся, девочка моя!
Фавн загремел копытами по лестнице на второй этаж. Василий предложил:
– Может, по огороду помочь чего‑нибудь? Может, воды наносить?
– Какой воды, милый мой! Водопровод у нас лет тридцать как исправно работает. Отдыхайте! Хотя. Дров можно наколоть, сорняки вон на тех грядках всё забили. Можно сухие ветви с яблонь отпилить и варом садовым замазать. Можно навоз под огурцы, только осторожно, не на листья. Можно.
– Да нам хватит, спасибо!
– Ну, хорошо.
С улицы раздалось отчаянное мяуканье. На крыльце, уже раздражённый долгим ожиданием, нетерпеливо топтался котёнок. Розовый нос, зелёные глаза, белая грудка и лапки. Чёрная спинка блестела на солнце. Он был похож на мальчика, первый раз облачившегося в смокинг по случаю своего дня рождения: торжественный, нарядный и трогательно смешной.
– Это опять ты?
– Мяу!
– Действительно, сама, что ли не видишь!
– Мя‑яу!
– Хорошо, заходи! Вот вам, ребятки, ещё одно задание: сделайте так, чтобы ему здесь было хорошо.
Неловко перевалившись через порог, нюхая воздух, неторопливо, почти аристократично, пушистый гость отправился изучать дом. Василий бесцеремонно подхватил животное за шкирку и заглянул ему под хвост.
– Кот.
Котёнок, казалось, не заметил ни фамильярности, ни перепадов высоты: он как ни в чем не бывало, продолжался осмотр жилища. Марина, с умилением наблюдавшая за происходящим, заметила:
– Вы, Евдокия, теперь совсем настоящая баба Яга! У вас и кот чёрный появился!
– До чёрного‑то кота он не дорос: пятен белых многовато, нос розовый. Ну да что Бог послал! Сам ведь пришёл, так пусть живёт! Посмотрим, кого нам Бог дал.
– Назовите его Фёдором.
– Почему?
– Фёдор – данный Богом.
– Пусть будет Фёдор. Ему подходит.
По лестнице загрохотали копыта. Котёнок, издав отчаянный писк, ринулся на середину террасы и затаился на открытом пространстве. Всем стало весело. Василий пробасил:
– Фёдор – мастер конспирации! Король перевоплощений! Кот – хамелеон! Сливается с местностью, приобретая её свойства! Кот – страус! В минуты реальной опасности умеет прятать голову в песок!
Котёнок молча сносил насмешки, разглядывая появившегося Сутра в юбке.
Фавн присел на корточки:
– Здравствуй, лохматый брат! Смотри, что у меня есть! Приподнятая юбка открыла вид на шелковистые пряди шерсти. Кот издал боевой клич, изогнул спину; загривок поднялся дыбом, мордашка потеряла очарование. Ощетинившись, шипя и рыча, неумело, но вполне убедительно, Фёдор давал понять лохматому, а, значит, собрату, что его место не здесь. Сутр не возражал:
– Ты прав! Я уже ухожу. Ты смелый, умный кот. Ты молодец! Вперёд, Евдокия!
Загрузив настоящий походный рюкзак из неубиваемого зелёного брезента всякой всячиной от сахара и хлеба до свежей зелени с огорода, фея взвалила ношу себе на спину, недовольно покосившись на здоровяка, не предложившего ей помощи.
Через пятнадцать минут две дородные женщины – молодая, красивая налегке и совершенно неопределённая во всех отношениях с непосильным грузом на плечах – Сутр и Евдокия садились на маршрутный автобус очень почтенного возраста, чудом передвигающийся по разбитым сельским дорогам в техническом состоянии, которое правильнее всего было бы охарактеризовать, как «отсутствующее». Шепотом на ухо спутнице фея заметила: «Вот она, магия‑то, в своем, что ни на есть, естественнейшем виде! Как может ехать это чудо техники прошлого, почитай, века без должного количества необходимых запчастей?! Только на желании людей добраться до места!» Фавн равнодушно пожал плечами: «Так это же нормально». «Да, в общем».
Чистенькая, аккуратная бабушка, похожая на мышку‑норушку, заёрзала на соседнем сидении и, крестясь, с ужасом взглянула на собеседниц. Две дамы в длинных юбках попросили водителя остановить автобус там, где никто и никогда не выходил, даже по крайней физиологической необходимости. С обеих сторон к дороге, асфальт с которой ушёл под слой грунта ещё десять лет назад, частоколом примыкали молодые сосенки. Далее четко обозначился старый жутковатый сухостой, за которым можно было при желании рассмотреть признаки живого, хотя и очень странного леса. Бывалый шофёр, он же грибник и местный старожил, не пропивший к своим пятидесяти годам данный природой потенциал, предупредил:
– Отсюда до первого населённого пункта километров двадцать будет. Не страшно одним‑то? Может, подсказать, где топи, чтобы не попались?
– Нет‑нет! Спасибо. Мы прекрасно ориентируемся здесь. Не беспокойтесь! Нам не впервой!
Фавн слишком темпераментно рвался из растрясшей его чудо‑техники вон и неосторожно топотнул копытами; потом, смутившись собственного шума, досадливо дёрнул хвостом. Мышка‑норушка, опасливо наблюдавшая за парочкой в длинных юбках, заметила странность строения фигуры молодой особы и в полный голос запела «Отче наш». Почему‑то в автобусе этому не удивились и внимания не обратили.
Оставшись на дороге одни, барышни посоветовались, где именно лучше внедриться в чащу. После чего, Сутр с облегчением снял юбку, бережно свернул её в жгут и обмотал вокруг талии. Шум приближающейся машины заставил пару коллег по междумировым контактам торопливо вломиться в лес.
Место проникновения в загадочную стихию оказалось не очень приемлемым для ног лесной феи, гружёной съестными припасами, и она быстро устала, перешагивая поваленные старые стволы и, пытающийся вырасти в экстремальных условиях, чахлый молодняк.
Солнце медленно опускалось за деревья. Начала пробуждаться лесная шушера, активизировались любители энергий страха и мрака. Стали слышны отдалённые выкрики галопирующих по болотам фавнов. Сутр приободрился и тоже выдал в эфир вопль, означающий радостное приветствие собратьям. Евдокия возмутилась:
– Ты оглушить меня хочешь? Я и так еле‑еле иду, а тут ещё разрушительная сила твоих выкриков!
– Почему же разрушительная? Я же радуюсь!
– Ты радуешься на чужой территории, во время несанкционированное управляющими стихиями, да ещё в радости своей не несёшь никакой конструктивной идеи. Она у тебя неуправляемая, истеричная и чрезмерная, радость твоя!
– Евдокия! Да ты ворчишь, как старушка. Бабка‑трындычиха!
– Ты откуда слова такие знаешь?
– Слышал где‑то, запомнил. По энергетике звучания к настоящей ситуации этот термин очень подходит.
– Термин. Умник козлоногий! Вас из‑за этих воплей‑то и так ограничили уже, а вам всё не понятно, что хорошо, а что плохо. В гостях вы, вообще‑то! И вести себя надо соответственно. Как воздух болотный вам в головы‑то рогатые стукнет, так и не соображаете уже ничего! Наркоманы – один вам термин! Когда из‑под контроля сознания состояние выходит, хоть в горе, хоть в радость – жди разрухи в жизни своей или ближнего!
– Да знаю я! Не нуди, Евдокия! Права ты, как всегда, права! Прости за несдержанность! Хочешь, я тебе помогу до сторожки добраться? Ты, я вижу, устала, и правда, еле идёшь. А у меня силушка бьёт, куда деть не знаю! Садись мне на плечи! Только сначала к порталу.
– Вот выдумал! Убить меня разом хочешь, чтобы безобразничать не мешала? Так ты не угадал! На моё место другие придут. Всех не уничтожишь! Женщина уже не сердилась, ворчала благосклонно, на полном серьёзе размышляя о поездке до дома на спине выносливого товарища.

* * *

Певец наблюдал за собратьями не беззаботно и оптимистично, как повелось по открытии этого перехода в энергетически заблокированных лесах на старых болотах, а воинственно и напряжённо. Что‑то явно менялось в зоне учебного портала, и тренированная интуиция выдавала самый подходящий для данного момента режим функционирования систем его психики, как Старшего группы гостей на дружественной территории. В команду проникла распущенность эмоциональная и дисциплинарная. Он явно способствовал или попустительствовал этому, что, вообще‑то, почти одно и то же. Он не отловил перемен на самой ранней стадии их возникновения, и довёл ситуацию до того, что Сутру, талантливейшему и счастливейшему из всех по происхождению, пришло в голову пройти портал до общего сбора и традиционной обязательной проверки состава. Поступок баловня судьбы смутит всех и спровоцирует аналогичные выходки других членов группы.
Мало того, что неуважение традиций и несоблюдение элементарных договорённостей приведет к личным неприятностям: к падению показателя мудрости и коэффициента безупречности конкретного индивида; так аналогичное поведение в условиях контактирования с параллельными мирами совершенно неясным образом отразится на развитии этих самых миров. Ситуация ощущалась, как взрывоопасная и явно требовала корректировки. В составе сегодняшней гостевой группы Сутра не оказалось. Певец терялся в догадках о причине отсутствия друга: может, ему стыдно, и он не знает, как объяснить своё поведение; может, на него уже наложили арест за этот промах, может, за какой‑нибудь другой. Все притянутые искусственно объяснения не вписывались в рамки характера самого Сутра и условий его социального существования.
Вечерело. Туристы подтягивались к порталу. Певец, желая привить согражданам утерянную разумность, держал грозное, строго контролирующее процесс состояние намеренно демонстративно. В лесу раздался приветственный вопль Сутра. Выражение лица Старшего из рогоносцев перестало соответствовать его серьёзному восприятию ситуации. Сегодня на территории дружественного мира находилось девять гостей, вошедших в него через портал в зоне 2543 и обязанных вернуться назад через него же до полуночи по времени принимающей стороны. Все девять во главе с Певцом собрались ещё за светло на сухой площадке перед считающимся непроходимым для людей болотом, затерявшимся среди таинственного леса. Старший медлил с активизацией перехода. Ослепительный блондин, член группы по имени Дирк, озадаченно спросил:
– Мы ещё кого‑то ждём?
– Думаю, да. По‑моему, должен подойти один наш общий знакомый. Гости, переглядываясь, молча ждали. Вскоре послышался звук ломающихся под ногами сухих веток, и на заповедное место вышел Сутр со страдающей от качки и тяжести рюкзака Евдокией на плечах.
Смятение чувств в душе Старшего предалось всей команде, и, чередуя упрёки с радостными возгласами, фавны окружили прибывших, пытаясь проникнуть в суть ситуации через сканирование своими сенсорными системами бесконтрольных из‑за усталости носителей, и потому относительно читаемых, полей обоих путников. Евдокия, уняв головокружение и тошноту, собралась в нерушимую структуру вокруг своей Сути, обретая вновь ведущее волевое начало. Стержень, ощущаемый обычно абсолютной уверенностью в правильности выбранного направления собственного движения внутри вселенского многообразия, будто бы уплотнился к низу и стал больше походить на вытянутый вверх конус, потеряв при этом былую категоричность собственной формулировки. Сидя на мхе, не имея от усталости сил, чтобы освободиться от ноши, окружённая чужеродными формами жизни, бесцеремонно пытающимися проникнуть в её состояние и ситуацию, она, самостоятельная и сильная, закалившаяся и частично развалившаяся в процессе выполнения своего долга, чётко отловила момент перелома в своей многоплановой работе, который можно было характеризовать лишь, как исторически обусловленный и явно позитивный. Возникший было порыв указать гостям на неприемлемость такого рода нападения на неё, как сканирование, угас сам собой, и она спокойно решила: «Пусть смотрят. Не только же мне это позволено, в конце концов! Что они там такого увидят, чего я не знаю?! А увидят, так спасибо! Мне это только поможет».
Расслабившись, смирившись с предопределённым, женщина решилась довериться тем, кого считала избалованными и туповатыми, допустив предположение, что именно их энергии и не хватает ей для восстановления былой гармонии в жизни: «Не с проста они рядом‑то со мной!» Всё тело закололо мелкими иголочками, лицо онемело, и теплые струи через ноги стали вытеснять из тела нечто, ощущаемое, как отжившее, выполнившее свою роль. Импровизированный сеанс длился не более пяти минут, но этого вполне хватило, чтобы воспрять и духом и телом, ощутить прилив странной радости и непривычной, будто чужеродной, бодрости. «Господи!» – подумала Евдокия, – «Как рога‑то вырастут завтра! Как хвост‑то появиться! Вот тебе будет за насмешки твои, баба Яга, чтобы не подтрунивала над братьями по разуму!»

– Что они делают? 
– Точно не знаю, но ничего дурного. 
– Они же забирают энергию! 
– Вижу. 
– Это нападение. 
– Да. 
– Надо вмешаться! 
– Не надо. В данном случае это поможет слить грязь. 
– Какую? 
– Болезни. Ты тоже давно не воплощался, Ген! Забыл, что значит страдать от физической боли. Они вытесняют болезни. Невольно, правда, влезая бес спроса, в порыве любопытства и желания помочь. Но они очень здоровы физически и опыт их сильно отличается от опыта Кирун. Они подпитали друг друга и завязались интересов. 
– Это противоречит законам. 
– Ты знаешь не все законы, Ген. Не торопись. Ты все поймешь. 
– Я обязан доложить Старшим. 
– Докладывай. 

Первым нарушил молчание Старший из фавнов:
– Приветствую тебя, хранительница тайн заповедного леса! Привет тебе, носитель хранительницы! Позвольте мне задать вам нетактичный вопрос. Что это значит?
Сутр, отдышавшись, ответил на приветствие. Евдокия, прижатая усталостью и рюкзаком к земле, лишь кивнула головой и перешла в наступление из положения сидя на мхе:
– Ты о чём спрашиваешь‑то, милый? Уточни спектр твоих интересов, называемых словом «это». А ещё лучше, сначала объясни причину, по которой ты, Старший, оставил на произвол судьбы вверенного тебе члена вашего сообщества на чужой территории. И как после этого ты продолжаешь оставаться на той же полке вашей иерархической системы? Как тебе продолжают доверять людей?! Вернее, фавнов. Какая, в общем, разница! Смятение в умах товарищей по разуму углубилось. Все тупо уставились на Певца. Соображая несколько растеряно, но с достоинством, рыжий фавн рассуждал вслух:
– Я не видел Сутра у портала, это верно. Но счётчик показывал номер «4» перед тем, как я ступил в переход. На той стороне я зафиксировал показание «5». Никто из наших стражей не предъявил мне претензий. Правда, там царила некоторая суета. Будто что‑то не совсем в порядке. Но такое бывало. Это технические неполадки, рабочая ситуация. Служба, принимающая доклады от возвращающихся, была чем‑то занята другим, и меня это очень устроило – не надо было ничего выдумывать, если вдруг наш выход из зоны был зафиксирован.
В среде туристов наметилось оживление:
– А что, разве можно покинуть зону?
– Вам – нет!
Певец метнул взгляд в сторону вопрошавшего и пригрозил:
– И не следует распространяться об этом! Если будет необходима какая‑то помощь, вам предложат сотрудничество, а пока сделайте вид, что вас это не касается, если желаете жить без проблем.
Евдокия уже сожалела о своей торопливости. «Зачем я при всех‑то?! Нужно было Певца в сторону отвести! Вот дура! Как танк, всё на своём пути сметаю! Кто меня выбрал‑то на эту работу?! Ни дипломатии, ни сдержанности, ни прозорливости нет!»

– Да, дорогая, да! Трудновато с кадрами, ты права! Но ты старайся, старайся, и всё получится! Ты же всё правильно понимаешь! Нужно только теперь делать правильно. Будь последовательной! И хватит вешать на себя ярлыки! 

Фея в точности отловила комментарии Тела и поспешила исправить ситуацию:
– Сохраняйте спокойствие и невмешательство! Всё происходящее санкционировано самыми высокими инстанциями. Прошу тебя, о достойнейший из несущих ответственность! Дабы нам не смущать умы твоих подопечных, давай обсудим происходящее наедине завтра, по твоём прибытии в зону. Сутр останется здесь.
– Пожалуй, так будет правильно. Ждите меня утром в сторожке.
– До встречи!
Все члены туристической группы наклонили головы, продемонстрировав прекрасные густые локоны различных оттенков, в дебрях которых плохо просматривались не отросшие ещё до зрелой формы костяные наросты.
Группа состояла опять из юных отпрысков состоятельных и влиятельных лиц параллельного мира.
«Не воспринимают они нас всерьёз! Игрунов запускают, попрыгунчиков! Да это и хорошо. Молодёжь чище и проще консервативного старшинства. Материал, опять же, податливый.»
До аварийного, или критического открытия портала, который происходил на тридцать секунд ровно в полночь по инициации гостевой стороны, оставалось больше часа. Старший не стал ждать последнего момента и транслировал цифровой код открытия перехода. Воздух дрогнул, пространство, будто провалилось в себя и многократно расширилось одновременно. Изменившаяся структура полей физических объектов, попавших под влияние перехода, дрожала и виделась более живой, чем в стационарных условиях. Казалось, старые сосны и мшистые кочки проснулись и вышли из искусственного, замороженного бытия, чтобы на пике возможности своих энергий выполнить в импульсе истинное, скрытое от непосвященных, предназначение. Видевшая не раз эту картину, Евдокия только сейчас поняла: «Так вот почему лес кажется мёртвым! Дело в равновесии! Его жизнь заключатся в выполнении миссии. А миссия забирает много энергии. Сколько же лет здесь существует переход, если на этом участке такая уставшая природа! Какие же перегрузки ты, милая, терпишь!» Наблюдая, как переход поглощает гостей, женщина сравнивала себя с картиной спящей вокруг природы: «И я, как этот лес, отдала себя всю миссии хранителя зоны пересечения миров. Всё здоровье, вся красота ушла, как в чёрную дыру – в переход… Что‑то здесь не так. Нет у деревьев и мхов человеческого мозга, силы духа. Им умирать простительно, а мне.»

– Умница! Умница! Не упусти мысль! Запомни! 
– С первого раза они никогда не запоминают. 
– Они? А ты‑то кто, Ген? 
– Я имею ввиду тех, кто работает с биологическим инструментом, с физическим телом. Ты же понял меня, Тел! 
– Я понял. Но видится мне, что ты сам это можешь скоро позабыть. Ты становишься слишком строг и чёрств к тем, кто сейчас воплощён. Там, ведь, всё видится по‑другому. У людей много задач и помех одновременно. Они ограничены запасами энергии и блокированы последствиями собственных ошибок. Я чувствую твою отстранённость от человеческих чувств. Так ты ничего не сможешь сделать для них. 
– А я и не собирался. Я наблюдатель. И всё! 
– Да. Действительно. Бог с тобой! 
– Со мной. И с тобой Бог! 

Евдокия почувствовала то, что называют прозрением. Мысль о величии и мощи человеческой природы не раз приходила ей в голову, обсуждалась с мужем, теряя силу свою в праздной беседе. Но сейчас! Вихрем радости свет ворвался в душу и тело, заставил вздохнуть полной грудью, стряхнул напряжение с лица: «Я могу научиться жить! Надо только стараться и делать! Действие в направлении к жизни – вот ключ! Служить переходу мало. Попробую успеть больше».
Сутр наблюдал перемены состояния хранительницы портала.
– Ты так рада, что они ушли?
– Да? Уже ушли?
Действительно: переход успел закрыться, а природа приобрести привычные человеческому глазу очертания.
– Я думала о своём.
– Ты сама дойдёшь, или тебя донести?
– Дойду.
Однако ощущение легкости на душе и состояние физического тела ещё не были синхронизированы. Через сотню метров женщину опять посетило прозрение: «Сама! Всё сама! Зачем? Опять насиловать себя? Тебе предлагают помощь, а ты сама! Какая гордыня! Какая глупость!»
– Возьми мой рюкзак!
– Ещё чего! Он совершенно неудобной конструкции: может натереть спину, а ещё хуже – покалечить позвоночник.
– Я же несу – и не покалечилась.
– Тебе так кажется.
– А меня с рюкзаком тебе нести легче?
– Наше строение тела предполагает перенос такого рода грузов. Наших женщин мы носим на себе.
– Ты, Сутр, уверен, что моя масса не покалечит твой организм?
– Уверен. Устать могу, но восстановлюсь быстро. Особенно, если найдётся что‑нибудь золотое.
– Дорогой ты извозчик получаешься. Не обещаю, что найду, но старенькие серёжки валялись в сторожке – это точно.
– Вот и прекрасно! Залезай!

* * *

Сгущались сумерки. Сергею Алексеевичу Сау казалась уже родной: они успели выпить два чайника чая и обговорить наиболее существенные вопросы сосуществования обоих миров. Лесничий был счастлив. Смысл жизни обретал новые оттенки через осознание соприкосновения с миром, расширяющим его представление о собственной роли в процессах вселенского масштаба. Радостное предчувствие позитивных перемен в жизни собственной и жизни вообще граничило с эйфорией, но он знал эту опасную воронку и держал себя в рамках управляемого состояния, чтобы не свалиться в её разрушительный поток. Сергей Алексеевич уже не слушал красавицу, он почти взахлёб мысленно благодарил Высших за всё, что имел: за мудрую жену, за счастье любви с молоденькой соседкой, за жизнь в лесу, за соприкосновение с тайным, за чудную собеседницу и за явные перемены в собственной судьбе. А она, принимая блаженный взгляд невидящих в иступлённой молитве глаз за симпатию и интерес к новой информации, продолжала вещать:
– Наши мужчины очень сильны физически, и не только. Но сейчас не об этом. Существует обычай: фавн, получив согласие от возлюбленной на интимное общение, приводящее к рождению потомства, подтверждает свою состоятельность, как носителя здоровой генетики, многочасовой прогулкой с будущей матерью на плечах. В наших поселениях обязательными атрибутами являются лесопарки. Конечно, таких шикарных лесов с болотами, как в этой зоне, мы не можем создать почему‑то, но достаточно мягкий для незащищенных копыт грунт имеется в достатке. Сейчас все понимают, как надо заботиться о здоровье, и прогуливаются регулярно, обычно по вечерам, так что парки заполнены гуляющим народом. Пара помолвленных выделяется из общей массы, так как она сидит на нём верхом! И все знают, что завтра, если испытание закончится благополучно, их ждёт день страстной любви! И все желают им счастья! И в след будущим любовникам устремляются поддерживающие энергии! Кто‑то транслирует им информацию о своём уникальном опыте, желая обогатить их интимную жизнь! Все радуются и сопереживают предвкушение сладости физической любви! Такая поддержка всегда кстати, и я не знаю случая, чтобы мужчина не выдержал веса своей любимой. А ваши мужчины способны на такое? Сергей Алексеевич понял, что его о чём‑то спросили, по образовавшейся паузе в потоке речи Сау и по её вопросительному взгляду.
– Простите, я не расслышал.
– Понятно. Раз вы не расслышали, значит, ничего не можете. Да и вид ваш, простите, не очень мужественный. Ваша весовая категория не слишком отличается от женской. Я не думаю, что вы можете быть выдающимися любовниками, не имея ярко выраженных особенностей строения скелета. «Что‑то я пропустил очень специфическое. На всякий случай, надо поддакнуть».
– Думаю, вы правы.
– Вот‑вот! Я чувствовала, что прогулки молодёжи в ваш мир дурно пахнут! Здесь раздолье для недобросовестных искателей женского внимания. Ваши голодные до мужской силы дамы притягивают наших бездельников своей доступностью!
– Подождите‑подождите! Всё не совсем так.
– А как?!
– Во‑первых, мы не настолько бессильны, как можно подумать. А во‑вторых, наши женщины очень многоплановы и духовно развиты. Им не так интересна эта область взаимоотношений, как вам может показаться. В‑третьих, контакты между фавнами и людьми, насколько я знаю, вообще ещё не происходили. Вы здесь находитесь в порядке эксперимента!
– А ваша жена?
– Моя жена не нуждается в любовниках, и вообще, она особенная женщина. Она хранитель портала, посвятивший свою жизнь вопросам очень далёким от интимной сферы отношения полов. Кроме того, как не обидно было бы в этом признаться. Она вряд ли может понравиться кому‑то, как женщина.
– Почему? Она так некрасива?
– Она была красивой. Но её деятельность как‑то повлияла неблагоприятно на здоровье. Она очень больна.
– Чем?
– Как вам сказать. Очень ранней старостью, что ли. Она вся как‑то развалилась: ноги, зубы, кожа, фигура. Да всё!
– Как же вы это допустили?! Вам приятно жить с такой женой?
– Да мы почти и не живём вместе.
– Я не знаю обычаи людей. Объясните мне. Это нормально?
– Пожалуй, уже становится нормой в некоторых слоях общества.
– Так, значит, я права! Ваши женщины нуждаются в наших мужчинах!
– Опять вы за своё. Да про ваших мужчин никто здесь не знает!
– Я чувствую, что знают. Я не ошибаюсь! Увидите. Это вы не обладаете должной информацией!
– Не буду спорить. Время покажет.
– Не сомневаюсь. Мне нужно выйти. Я скоро вернусь.
Сау решила избавиться от переработанного чая и пошла в лес. Справившись с делом, засмотрелась на потемневшие в сумерках сосны. Постояла, изучая запахи и звуки, любуясь красотой природы, показавшейся такой родной, что шевельнулась в душе тоска по чему‑то далёкому, забытому, былому. Она попыталась зацепиться за возникшее чувство, чтобы понять его природу и историю в собственной судьбе, но истина явно ускользала, не стремясь проявляться.
Прошло около десяти минут, и она четко услышала характерный треск ломающихся веток: через чащу фавн шёл к избушке. Осторожно, чтобы не создавать шума, ступая мягко и медленно, Сау пробралась поближе к поляне и замерла.
Из леса вышел Сутр с грузной ношей на плечах. Дама выглядела горбатой старухой. «Я так и знала! Я знала! О мужское племя! Вы готовы польститься даже на старух! Лишь бы чужая, лишь бы новая была самочка! И ты, Сутр! И ты, брат!» – мысли закипели, возмущение хлы нуло к лицу и выбило слезы.

– Естественной реакцией будет такая – устроить скандал и причинить физическую боль острыми ногтями в паховой области обидчика. 
– Интересно. Сутр – её брат! Да и в пах люди бьют обычно ногами. Это сказал Хором, присутствовавший в пространстве наблюдения, в котором контролирующие духи выглядели иначе, чем в обители Натсах, Тела и Гена. Здесь он был впервые, так как недавно получил новое звание и ряд сопутствующих обязанностей. Привыкший ничему никогда не удивляться, уверенный, что всегда будет нечто достойное внимания и осознания, мудрый и многоопытный, «Видящий девять миров» отложил для себя анализ пространства сотрудничества с подобными образу дружественного Вечного и Бесконечного, чтобы подкорректировать происходящее в зоне 2543 Земли, которая интересовала, похоже, многих Вечных Мироздания. Наблюдатель параллельного человеческому мира, улыбаясь, спросил: 
– Вы никогда не воплощались фавном, друг мой? 
– Нет. 
– Представьте хотя бы, что значит, ударить в почти человеческий пах, почти лошадиным копытом. 
– Пренеприятно. 
– Более чем. Просто смертельно, порой. 
– Мозг ваших дам способен воспринимать энергии нашей святости? 
– Полагаю, наши понятия святости очень близки. Давайте посмотрим. 
– Хорошо. 

* * *

Сутр опустил наездницу на землю. Она, покачиваясь, дошла до домика и, прислонившись к бревенчатой стене, стала медленно снимать врезавшийся в плечи рюкзак, который в темноте был принят за горб девушкой фавном по причине отсутствия подобных приспособлений в её мире. Именно в этот момент стало по‑настоящему темно. Подняв глаза к небу, восхищенно глядя на мерцающие звёзды, Евдокия заворожено внимала тому, что шло сейчас из Обители Духа. Сутр топтался рядом:
– Пойдём в дом, посидим! Ты не нагулялась? Или тебе плохо?
– Подожди. Послушай лучше! Внимай! Неужели не чуешь?
– О чем ты?
– Благодать! Святость струится! Здесь места такие… Освящено, заряжено, подключено, почитай, всё пространство! Что ни родник, что ни озеро – волшебные! Что ни травинка – целебная! Здесь энергии особенные, чистые, сильные, святые!
Фавн, понимая, что благодаря усталости просветление тоже посещает людей, из вежливости посмотрел вверх. В глаза брызнул свет, ослепил на мгновенье и, будто переломив нечто внутри, вытолкнул на новое, плотное, глубокое чувство, назвать по имени которое, он бы не смог.
– Что это?
– Вера.
– В кого?
Странным заговорщицким тоном, погружённая во что‑то своё, фея шептала:
– Это чистая вера. Просто энергия. Мы верим в то, или в того, во что, или в кого готовы верить. Вера может быть слепой, навязанной и навязчивой. А может быть святой, просветлённой. Первая от слабости и недостатка опыта человеческого. А вторая – следствие мудрости. И та и другая хороши каждая в своё время. Вера укрепляет жизнь. Это ясно?
– Ясно. Только не понятно.
– Не нужно, значит, тебе это пока. Просто впитывай. Чувствуй! Пригодится.
– Я всегда верил в силу и чистоту мысли.
– Впитывай! Будешь верить сильней.
– Слушаю тебя и удивляюсь. Как с такими знаниями и опытом ты умудрилась себя довести до полуразвалившегося состояния?
– Да. Знать‑то мало. Осознания, видно, не хватает. А, может, чего‑то ещё.
– Хочу спросить тебя, Евдокия.
– Спрашивай.
– Недоверие к себе подобным из‑за отсутствия должного уровня веры происходит?
– Думаю, да. Почему ты спросил?
– Чувствую, что мне не доверяют.
– Кто?
– Многие.
– Я доверяю тебе.
– Благодарю. Но я говорил о своих, то есть о фавнах. Веры в себя, в силы свои, у нас достаточно. Видимо, этого мало.
– Конечно. Должна быть вера в Высших, в их мудрость и справедливость, вера в ближнего.
Она осеклась. Из сторожки вышел Сергей Алексеевич.
– Простите, если я вам помешал, но у меня есть опасение, что с нашей гостьей что‑то неладно.
– Какой гостьей?
– С… С Сутром – женщиной. Кажется, в её имени ещё было Щетаб. Я только это запомнил. Она вышла на минуту, а не возвращается уже полчаса.
Евдокия забеспокоилась, было, о здоровье мужа, но Сутр, сделав стойку борзой на охоте, выдал в эфир зычный призыв на языке, странно похожем на старославянский. От леса отделилась фигура в длинной юбке и медленно, покачивая специфически, по – фавновски, бёдрами, направилась к дому.
– Меня зовут Эвия‑Тария‑Щетаб‑Матар‑Эндр‑Сутр‑Сау. Приветствую всех!
– Здравствуйте!
Хранительница портала поняла, что она хуже всех ориентируется в происходящих событиях:
– Так это ты, милая, виновата в наших волнениях? За сестру ответил Сутр.
– Похоже.
– Понятно. Ну, тогда пошли в дом!
На ощупь, быстро найдя свечи, хозяйка осветила сторожку, растопила печь, поставила чайник. Фавны у двери говорили между собой на языке, напоминающем старославянский.

Глава 13

Ольга Ивановна была счастлива – она ночью видела свет, идущий с неба, как дождь.
Старый лес, хранящий странные тайны, дышал болотными кочками, мхом, впитывая животворящую силу сырой, инертной массой, как губкой. Стоячая, местами зловонная, вода, почти убившая избытком влаги могучие некогда стволы сосен, отхлынула от поверхности вглубь почвы, усилила подземные реки, передала импульс перемен и информацию жизни потенциалу, сокрытому в недрах. И он, получивший направленный заряд, активизировался вновь, чтобы очередной раз перестроить структуру своих полей, выйти из сна, и выбиться на поверхность с идеей, проводящей в жизнь свет.
Родники, не зря считающиеся святыми источниками, радостно приняли подобную своёй сути энергию, вошли в резонанс с чистотой, стали плотнее и вязче. К утру капли росы на иглах сосен, листьях, травах и мхах станут подобными ртути, выдавая формой и цветом взрывной потенциал красоты, хранящийся мудро внутри. Эфирное, отзывчивое, чуткое, податливое Вечного воле, вдыхало с наслаждением святость, вибрируя, пульсируя, дрожа. То было высшее наслаждение жизни – коснуться собою Истока, почувствовать Замысла пульс.
Блаженно купаясь в потоке, старушка скользила над лесом. Мысль, удивившая и неприятно разочаровавшая Ольгу Ивановну в себе, вывела из состояния счастья: «Сегодня праздник? Какой? Я забыла?» Засуетившись, с минуту она соображала в каком направлении ближайшая церковь. Сориентировавшись, рванулась вихрем к виднеющимся в дали куполам, которые слабо отражали в ночи свет мерцающих звёзд. Признаков проведенных праздничных богослужений заметно не было. Купола вполне буднично работали по сбору и перераспределению энергий Святых покровителей и прихожан. «Я тронулась тем, что осталось у меня от ума.» Деревенские мальчишки, проверяя смелость городских, отдыхающих летом на дачах и в сёлах у родственников, проводили рейд‑посвящение для москвичей на погосте рядом с тестируемым Ольгой Ивановной храмом. Храбрая речь заводилы, местного геркулеса, оборвалась в самом пафосном месте, на самой торжественной ноте, когда благочестивое приведение, досадливо стекло с неба на ближайший гробовой камень. Заряженная чистым потоком, скорбная в отношении к себе, она казалась святой, спустившейся для наставлений к богохульствующей молодежи. Детки тут же отправились спать. После этого явления подрастающему поколению, воспринятого некоторыми, как знамение, трое из мальчиков, по окончании школы и службы в армии поступят в семинарию. Один доучится до конца и поступит служить настоятелем в запущенную церквушку в самом захолустье, в российской глубинке, видя в решении таком свою судьбу, предначертанность. Лесная шушера на неделю окажется парализованной, лишённой способности действовать в привычной для неё манере. Некоторые топляки и неуспокоившиеся войны последних веков вдруг захотят уйти и станут покидать леса, возвращаясь в Обитель Духа. Ольга Ивановна попадёт в ряды колеблющихся относительно своей привязанности к времени и месту жизни на Земле.

* * *

Фёдор никогда не воплощался ни кем, кроме кота. Он знал, сути, которые людьми обычно называются духами, предпочитают менять условия своего существования на Земле для набора должного опыта. Он наблюдал, как, покидая пространство Обители Сутей животных, просто знакомые и до самых мельчайших подробностей изученные духи подобных ему четвероногих второпях ныряли в тела различных пород, лишь бы успеть попасть в новую ситуацию, другую генетику. Они могли чередовать свой пол хаотично, или по строгой системе. Но он… Он упорно воплощался черным котом без определённых признаков какой‑либо породы. Ему было важно находиться в поле того человека, который слывёт колдуном. Фёдор не анализировал природу происхождения такой привязанности. Всё устраивало в такого рода судьбе. Ему нравилось быть пушистым и чёрным, хотелось ощущать силу напряжённости направленной, управляемой мысли хозяина. Фёдор презирал животных, не понимающих речь человека, предпочитающих мнимую, пустую свободу общению с сильным волевым потоком. Последние тысячи земных лет круг его земных покровителей, и одновременно сотрудников, сузился до девяти человек. Обычно, кот сразу узнавал духов близких ему людей в любой оболочке. Бывали проколы, но редко. Вот и теперь… Почувствовав острую необходимость попасть в поле Кирун, вечный кот, присмотрев нужную пару влюблённых, предположительно способных дать ему любимое обличие, второпях закрепился на форме, обремененной излишествами. После осознания себя в теле, кот выяснил, что ныне обладает белыми лапами, белой грудкой и отвратительной белой мордашкой с розовым носом. Раздосадованный на собственную суетливость, просветлённый, помнящий себя, живущим всегда, будущий Фёдор почуял запах перемен в собственной вечной судьбе.
Дополнительной сложностью этого воплощения оказался хозяин, который по непонятной причине, видимо от скуки, или в шутку, взял женское тело. Оно, это тело, ко всему прочему ещё и пропиталось болезнями, к которым вопреки расхожему мнению, кошачьи совсем не тяготеют. С трудом узнав друга, оценив свои шансы помочь такой развалине, обречённо, но достойно кот направился на духовные подвиги.
В доме Кирун, где просветлённых не наблюдалось, забывшие истинную суть свою, не видящие историю духа, люди называли хозяина Евдокией. Такую кличку Кирун носил впервые. Вечный кот принял смиренно название Фёдор. Он обладал памятью Вечности и потому, на всё смотрел, как на игру. По правилам этой игры, отработанной до мелочей, до автоматизма, ему, мудрому старому вечному коту, надо сначала вырасти в новом теле. Для этого нужна любовь людей, удобные условия жизни и, желательно, хорошее питание без необходимости тратить себя на охоту. Мышей вечный кот не любил никогда: он их ловил, душил, но старался не есть. Допускал исключения в правилах своих лишь тогда, когда голод мог стать причиной несвоевременного окончания игры. Крысы внушали коту уважение. Их он не ел, считая крысоедство почти каннибализмом. Душить птиц – казалось недостойным злоупотреблением власти сильного над слабым и немощным. Мухами и бабочками наесться почти не возможно, траву в больших количествах хищнику есть не прилично. Самым удобным способом найти себе достойное питание явилось артистическое мастерство прикинуться зависимым от человека, нагрузив тем самым друга обязанностью заботиться о животном посредством роли хозяина оного. Фёдору не было стыдно за эту маленькую хитрость: он отрабатывал сполна заботу человека о себе, творя много больше, чем стоимость пищи. И потому, он считал неприличным плодить энергетических должников среди не осознающих себя до конца разумных существ, взимая посильную для них, для непросветлённых, плату за сотрудничество с собственной персоной в качестве любви и еды. Насмотревшись на Марину, теряющую в приступе умиления собственное достоинство, нанежившись в её ласковых руках, Фёдор бесцеремонно прервал сеанс любования собой. Неумело, но настойчиво, выбравшись из нежного объятия, кот отправился искать вкусное место. Марина канючила, как маленький ребёнок:
– Куда ты, малыш? Остановись! Побудь со мной! Пушистый, не уходи! Лохматенький, давай, я почешу тебя за ушком!
Кот ответил раздражённо:
– Мя‑я!
Если бы Марина могла расслабиться и отодвинуть навалившуюся нереализованную пока материнскую любовь со всеми её частнособственническими перегибами, то она бы отловила настроение, а может быть и мысль кота, приблизительно такого содержания: «Мне будет надо, так я сам приду».
Фёдор ещё раз обошёл террасу. Стабильности в картине энергетических полей дома не наблюдалось. Большие, с человеческую голову, фиолетовые шары медленно блуждали над обеденным столом, красные столбы, очевидно, пронизывающие дом и уходящие глубоко под землю, неуместно торчали в центре помещения. Вихри наблюдались слабые, смещённые к северо‑восточному сектору дома. Сейчас коту было приятно забраться в плотность красного столба, лечь на спину и влиться потоком своего живота в энергию мощи земли. Соблазняла воронка в углу, но она походила на стабильную, и кот решил воспользоваться её гостеприимством позже, решив: «Не должна исчезнуть». Вытянувшись во весь свой детский, мелкий, рост, Фёдор урчал от удовольствия, наблюдая краем глаза за неугомонной девушкой, следующей за ним по пятам.
– Господи, какой же хорошенький! Васечка, посмотри, какое чудо!
– Да видел я уже твоё чудо! Пошли сорняки дёргать!
«Вот‑вот! Иди, занимайся делом, не мешай! Где‑то я видел этого человека. Давно, правда, но видел. Пути Господни неисповедимы. Может быть, даже не раз видел. Вспомню потом! А сейчас так хорошо! Так вкусно жить!»
В животе приятно усваивалась хозяйская сметана. Энергия дома явно способствовала быстрому росту организма. Отработанными жестами Фёдор умыл довольную мордочку и переключился на вылизывание лап. Уткнувшись розовым носом в подушечку собственной ноги, кот впервые зафиксировал для себя её розовую окраску. «Вот безобразие! У старого, мудрого кота ещё и лапы с розовой кожей! Очень трогательно. Как я мог вляпаться в это тело?».
Отдохнув, Фёдор стал более оптимистично оценивать полученный генетический материал:
«Кажется, в столь юном возрасте мне ещё не удавалось пользоваться зрительным анализатором с такой большой эффективностью. Полномасштабное видение обычно осваивалось к концу второго года жизни, а то и позже. А в этот раз в трёхмесячном возрасте… Конечно, опыт духа многое значит, но, видимо, родители всё‑таки мне сделали подарок. Какой‑то умник тратил на них время с любовью и обучал различать цвета. Благодарю, неизвестный герой!»

– Вот неблагодарное животное! Он недоволен полученным телом! Посмотри на него, Тел! Такая команда работала над созданием генетической структуры, идеально подходящей для ситуации, а он морду воротит! 
– Ты всегда не любил котов, Ген. Поэтому не можешь быть объективен. Попробуй настроиться на его мысли. Слушай! Он благодарит. 
– Да? А состояние, как у старого брюзги. Ему же явно не нравятся собственные лапы. 
– Он пересмотрел своё мнение. Успокойся и поработай в пространстве животных с котами. Пора тебе наладить с ними приятельские отношения. Иначе, ты будешь тормозить процессы, в которых он участвует. 
– Я просто наблюдатель! Я не вмешиваюсь! 
– Тогда постарайся не фонить своей необъективностью. Или ты не знаешь, что это – тоже влияние? 
– Ты прав. Я не любил кошачьих. Так сложилось, что пришлось неоднократно погибать от когтей и зубов крупных хищников, а потом ещё эта глупость… 
– Какая? 
– Я от боли и обиды запустил информацию… установку, вернее… Я хотел отомстить. Но это было давно! Я насадил мнение, что кошки – грязные животные, живущие на энергиях боли и страданиях. 
Я хотел, чтобы их отождествляли с демоническим началом. 
– Ты?! 
– Я. 
– В тихом омуте… И зачем ты мне это говоришь? 
– Хочу, чтобы ты понял меня. Хочу измениться. Ведь ты мне друг, Тел?! Ты меня понимаешь? 
– Несомненно. И как друг прошу: иди к животным и поработай с теми хищниками, что тебя растерзали. Войди в их положение. Не исключено, что ты и сам поступил бы с собой жестоко в тех ситуациях, если бы видел всю картину сверху. Проникнись их видением! Пойми их! И возвращайся. 

* * *

Раскаяние цениться выше, если дух проникается им, работая в плотных слоях материального мира. Содружество тела и духа, объединённое общим стремлением вверх, движение к красоте, к совершенству, к любви – вот высшая доблесть энергий, зовущих себя жизнью и светом. Теоретически Ген это знал. Практически, работая в физическом мире, он мало что осуществлял из задуманного собою в предварительном проектировании воплощений.
Каждый раз, возвращаясь в Обитель, разочаровываясь своими простоями, слабостями и нерешительностью, он загружал себя деятельностью больше, чем это позволяли себе другие члены его родового сообщества, предпочитавшие воплощаться с ним рядом для обеспечения работы общих программ на развитие. Общался он сухо, по‑деловому, не позволяя себе сантиментов, считая, что нежность лишь расслабляет и мешает концентрации на основной прорабатываемой идее. Его индивидуальность хорошо знали и считались с конструктивными особенностями консервативного духа, даже не смотря на то, что по большому счёту, он тормозил работу всех, с кем соприкасался. Здесь уважали Вечность. Вечность поддерживала умение ждать.
– О, Великая Вечность! Ты Всемогущая сила, дающая долготерпение! Да будут вознаграждены тобой Сути, подпитывающие, поддерживающие меня, не смотря на моё тугоумие!
И вздохнуло пространство вокруг, пропустило Создателя мысль, отвечая раскаянью духа:
– Ты нужен таким! Осознай свою роль и играй вдохновенно! Любой системе нужны тормоза. Ты – замедлитель процессов. Ты бережёшь от разрушений чрезмерного ускорения. Пусть Сути учатся ждать. Терпение следствие разрушившегося навыка ожидания. Лучше ждать, чем терпеть. Осознанно обучай!
Миг длилось прозренье, вихрь вызвало мыслей, встряхнуло, наполнило радостью дух.
– Я тормоз! И всё! Всё понятно! Теперь объясняется всё!
Ген приближался к полям, имеющим формы, похожие на земные среды обитания кошачьих. Животные, особенно малоопытные в своих земных воплощениях, предпочитали пребывать в Обители Духов себе подобных в тех формах, которые носили в последней физической жизни. Найти тех, кто сотни тысяч земных лет назад травмировал психику духа Гена, очевидно, было не просто.
Не решаясь войти, Ген созерцал пространство, населённое преимущественно тиграми. Рыси, львы, гепарды, пантеры, леопарды могли возникнуть не надолго в подобии зарослей бамбука и тростника, однако, ознакомившись со специфическими условиями жизни собратьев, они торопливо исчезали, демонстрируя уважение к чужой территории даже без плоти. Неторопливо, царственной походкой, в большинстве своём молодые и красивые, полосатые, ещё более пышные и привлекательные относительно наблюдаемых на земле, большие и сильные духом коты бродили, явно наслаждаясь обществом друг друга и пространственной нишей, в которой они прибывали. Ген отметил, что кошек не наблюдалось. «Как странно. Им не нравятся энергии самок? Они предпочитают не иметь напоминаний о счастье физической любви?» Между подобными стычек на почве раздела территории, однако, не происходило.
Не дождавшись каких‑либо перемен в поведении тигров, Ген попросил разрешения у пространства на вход. Оно дрогнуло и пропустило. Плавно и грациозно, большими великолепными прыжками к прибывшему чужаку приближался Старший тигриного мира. Сев в двух шагах от гостя, роскошный зверь преобразовал свою морду во вполне человеческое лицо:
– Приветствую тебя, желающий посетить нашу Обитель. Меня зовут Орн. А как называешься ты?
– Я Ген. Приветствую Вас, обитающих здесь. Моя задача понять убивающих жертву животных. Прошу помощи, Орн! Проведи меня вашей дорогой! Куда движетесь вы, когда разрушаете жизнь?
Орн хохотал, закинув голову на лохматый загривок:
– Ты выглядишь носителем плотного и глубоко уходящего к Мудрости опыта! Как ты можешь не знать элементарных истин? Ты никогда не воплощался в телах, отличных от человеческого?
– Нет.
Тигр уже внимательно и строго смотрел на пришельца:
– Наверно, ты просто забыл этот опыт. Так бывает. У людоедов обычно. Это позорная слабость, которую предпочитают не помнить даже здесь, в Обители чистоты и прощения.
– ??? Подожди… Я… Я мог нападать на старших по статусу? И потому получить подобную ситуацию сам! О, Создатель! Как я не додумался раньше!
– Всё гениальное просто.
– Известная истина! Да! Благодарю тебя, Орн. Ты очень помог.
– Может, ты желаешь пообщаться с тем духом, что причинил тебе боль?
– Пожалуй. Но раньше, я бы хотел найти того, кому сам навредил. Ты позволишь воспользоваться вашим хранилищем Памяти?
– Здесь нет обособленного хранилища, но есть вход в Большую Библиотеку Жизни. Когда Сути животных поднимаются в своём развитии до необходимости скрупулезного анализа ситуаций, они вполне способны пользоваться общим терминалом.
– Прости за глупый вопрос. А эволюция предполагает обязательный переход духа из мира животных в другие миры, например, в мир людей? Я упустил как‑то этот вопрос.
– Неужели?! Ты ещё не знаешь этого?!
– Нет. А почему ты так удивлён?
– Тебе по природе твоей надо бы знать.
– По какой природе?
– Ингибитора.
– Ты догадался? Но как?
– Это видно. Не важно! Если именно мне выпало открыть для тебя ряд азбучных истин, то буду рад помочь! Пойдём вглубь. Я многое тебе покажу. Орн будто бы сбросил спесь и перестал выпендриваться красотой и силой животного облика. Он скользил подобно Гену, не касаясь мощными лапами того, что на земле было бы твердью.
– Смотри! Видишь великолепную Суть с голубыми глазами? Этот экземпляр тигром пробегал по Земле не одну сотню тысяч лет. Он научился понимать человеческую речь на нескольких языках; при желании, он бы смог приспособить любое кошачье тело для создания звуков подобно человеку, но предпочитает не делать этого. Он намеренно входит в тела, которые люди содержат возле себя. Много жизней подряд он провёл в замках индийских раджей, лёжа рядом с царственной особой у трона, сопровождая её на охоте. Ему нравится наблюдать за построением человеческих отношений, за событиями, происходящими вслед за мудрыми или неразумными деяниями, словами, мыслями.
– Он может видеть мысли?!
– Конечно. Его любили философы, цари, прекрасные мудрые женщины, почитая, как друга, защитника, бога! Он обласкан фортуной, загружен доверьем. Он может опытом своим, точней, силой духа, использовать любой мозг для извлечения из него всего, необходимого богу, воплощенному на Земле. Вера людей дала ему власть над человеческими же страстями и мыслями. Он очень давно переступил порог животного царства, но предпочитает жить здесь почему‑то.
– Как имя его?
– Он не сообщал об этом никому. Он живёт с тайной и в тайне. Это его выбор. Что‑то повергло Суть на такой путь. Мы не можем знать всё. Я про себя зову его Благородным.
Скользя в пространстве, внешне напоминающем джунгли Индии, Ген вспоминал свои соприкосновения с этой страной на Земле. Острота воспоминаний резко контрастировала с восприятием подобного здесь.
– О чём ты задумался, гость?
– Не могу определиться, где лучше: здесь или на Земле.
– Ты очень странный Дух, Ген! Ты походишь на опытного, но не знаешь элементарного! Сравнивать разное нельзя! Можно анализировать. Вы на Земле сравниваете стол с табуретом?
– Возможно, материал, из которого они изготовлены.
– Так материю! А не форму.
– Вот именно. Здесь формы похожи на земные, а Суть этих форм далека от физических.
– Ты запутываешь меня, гость. Своими сомнениями ты привносишь беспорядок в мою стройную систему мировоззрения! Сам размышляй.
– Разумеется.
С толстой лианы встревожено спрыгнул нервный и явно недовольный чем‑то экземпляр. Орн остановился и, глядя нежно и спокойно, транслировал тигру уверенность в его безопасности. Большой полосатый кот улёгся на спину и стыдливо прикрыл лапой нос. Старший прокомментировал:
– Таких здесь достаточно. Оборотень – бедолага! Не имея возможности воплотиться животным из‑за резкого спада их численности на Земле, желая быстрее приобрести новый опыт, подобные Сути входят в тела примитивной генетики людей, и очень часто не справляясь, отбрасываются инволютивно назад. Этот делал не раз попытку выбраться из замкнутого круга, но так и скачет в ритме человек – животное – животное – человек.
– Помочь‑то ему нельзя?
– Пытаемся. Ты же знаешь, какая обстановка на Земле. Возможно, раньше Великого Слияния так и не удастся. В конечном итоге, в масштабах Вселенной, такая задержка развития одного или нескольких индивидуумов – пустяк.
– Не стоит так рассуждать, Орн! Ты сильный – ты парализуешь его своёй безнадёжной установкой!
Орн улыбался по‑детски открыто:
– Я умею своё мнение не распространять установкой на беззащитных подопечных! Ну, всё равно, благодарю за напоминание! Удачных попыток вам, звери!
Незаметно закончилось подобие джунглей. Пространство приняло облик саванны. Кошачьи встречались великолепными львами, гривы которых походили на свет Солнца. В саванне под редким кустарником группировались часто до десяти сразу не структурированных Сущностей. Они копошились, как дети, играли, дремали, парили и, только изредка принимали образы различных форм земного семейства кошачьих. Некоторые бродили одиноко, кто‑то просто исчезал, удаляясь в направлении, известном ему одному. Стали появляться группы тех, кто добровольно структурировался в самок. Ген удивлённо спросил:
– Почему они держатся отдельно от самцов?
– Это сейчас. Кто же знает, что за игры ведутся их умами! Часто они прибывают все вместе. Сейчас предпочли разделиться.
– Ты разве не знаешь о них всё?
– Всё не знает никто. В критические моменты я вмешиваюсь и понимаю, что происходит, но сейчас всё вершится их разумом, и кризиса не наблюдается.
Саванна плавно и естественно перешла в заснеженные горы. Барс с нависшей скалы игриво прыгнул на плечи Гена и, будто испугавшись, потерял очертания, стал огненным шаром. На ослепительном снегу нарисовалась чёрная пантера, покрутила головой и исчезла – наверно, ушла в Индийские джунгли. Пробежала рысь, преследуя нечто похожее на зайца. Быстро и неожиданно образовался туман. Густой и волшебный, он так же быстро исчез, открыв наблюдателям многоярусные, пропитанные грустью, чёрные скалы. Лёжа в расщелинах скал и на плоских камнях, в пещерах, на тропах, или паря рядом с подобием каменистых образований, разномастные, не всегда восхитительные, обликом своим напоминавшие кающихся грешников, они, попробовавшие человеческой крови из озорства, или под гнётом обстоятельств, находились в процессе принятия обновляющих целительных потоков, вымывающих из памяти то, от чего Сути решили избавиться.
– Вот, уважаемый Ген, то, что я хотел тебе показать. Не все желают сохранять в памяти нападение на старших по иерархической лестнице. Кому‑то это – непосильная ноша. Милосердие Вселенной подразумевает на этом этапе развития Сущности возможность не загружать её опыт болью раскаяния. Ты можешь не найти ничего в памяти Вселенной о своей ситуации, так как она может быть изъята из резервуара накоплений по желанию тех, кто не вынес бы груза вины. Целительный акт подразумевает другую форму отдачи долгов. Скорее всего, они пойдут в зоопарки и цирки.
– Так значит ли это, что корректировке поддаётся любой опыт?
– В принципе, да. Но, ты же знаешь, прежде чем что‑либо предпринять одному, много подумают многие. Не трать Энергию на поиски в архивах, мой Друг! Таков мой совет. Наблюдай за ними, и ты их поймешь. Быть может, в твоём опыте был слабый след, не исчезнувший до конца, от той ситуации, с которой хотелось расстаться навеки, и боль и обида твоя на зверей – досада твоя на себя. Резонансом тебе отозвалось твоё же.
– Кто‑то плохо меня исцелил?
– И такое бывает, мой друг.
Орн отдалился от гостя, скользя, пошел в горы, и там, разбившись на тысячи искр, коснулся скорбящих собой. Не видя образа Старшего кошачьего царства, Ген принимал его мысль:
– Ты знай, Ингибитор вселенский, что многообразие форм и путей неисчерпаемо так же, как глубина замысла Величайшего, Мудрейшего, Вечного! И люди могут инволюционировать в животных и животные эволюционировать в людей. И у животных есть возможность стать богом, не входя в мир людей! Во Вселенной есть Всё! До свидания!
Ген медленно парил над пространствами, заселёнными только кошачьими. Он наблюдал их игры и отдых, общение в парах и группах. Пройдя два десятка полей, напоминающих консервативным пока в массе своей сущностям их земные привязанности к формам и образам жизни, незаметно для себя самого формирующийся на новом уровне частоты и плотности, Дух предпочёл оказаться там, где рост мастерства происходит в работе при взаимодействии видов.
Здесь явно было радостнее и светлее. Пространство напоминало огромный зал, хотя ни стен, ни пола, ни потолка отчётливо нельзя было различить. Казалось, заботливыми руками хозяина на забаву любимым питомцам, почти беспорядочно, по полю Обители были расставлены большие деревья с мощными ветвями и валуны различных размеров, горшки с цветами и бабочками, парящими рядом, лестницы, качели, скамьи, зелёные полянки. Довольные жизнью, улыбающиеся усатыми мордами, и львы, и пантеры, и тигры играли с человеческими детьми. Домашних, привычных человеческому глазу, миниатюрных представителей кошек, в движении было не много. Однако, присмотревшись, Ген обнаружил их в позиции наблюдателей в кронах деревьев и сразу проникся к котам глубоким уважением. Казалось, всё должное выполнено: ответы получены, состояние приобретено, но что‑то удерживало Сущность Ингибитора в этом пространстве. Он разумно решил изменить структуру воспринимаемого окружающими собственного вида. Когда‑то ему нравилось воплощаться женщиной: эти тела виделись более функциональными в эксплуатации, и Ген без особого раздумья, принял облик деревенской простушки с голубыми глазами. С ближайшего дуба спрыгнули разношёрстные представители одомашненного подвида, среди людей называемого беспородным. Окружённый тремя десятками вожделенно взирающих на него животных, Ген безошибочно понял: пришёл час расплаты. Радость и лёгкость сопровождали этот вывод. И он, в ближайшем развитии вселенских процессов Величайший из Тормозов, Замедлителей, как простая девчонка, не обременённая большими заботами, чем уход за животными, со счастливым повизгиванием, выражая готовность играть, ринулся в мяукающую гущу, чтобы дарить себя подрастающим Сутям и гладить блаженно их по подобию шёлковых шёрсток.
На Земле прошёл миг. А на небе мгновенье, приумноженное светом миллиардов оттенков, которые есть направленья того, чем является жизнь, дало Тормозу счастье и выход на память. Мгновенье событий Земли подтолкнуло его, обременённого силой инерции в небе, в эфире, где этого, кажется, быть не должно, включить нарастание противовесного тяжести вихря, который станет всегда умерять его миссии пыл.
«О, Великий Творец! О, Создатель! О, Обладатель Всего! О, Мастерство Равновесия Высших! О, Благость! Я прикасаюсь к тому, чем являешься Ты!»

– Я рад за него! 
– И я счастлив! 
– Мы можем работать отныне совместно? 
– Попробуем, Лоо! 
– Ему пора воплощаться. 
– Он сам, созревая, об этом попросит. 
– Есть на примете генетика славная, добрая, сильная. 
– Проверь, нет ли ещё кандидатов достойных. 
– Я удаляюсь смотреть. 
– С тобой Бог. 

Казалось, земные годы пронеслись за мгновенье. Проживая восходы, закаты, приближая модель жизни к земной, голубоглазая простушка читала энергии Сутей пространства кошачьих, как книги. Она знала теперь достоверно: в их мире есть всё. Она научилась любить и нежить их так, как достойно по рангу и качеству пути каждого отдельно с глубоким уважением рассматриваемого индивидуума. Она вдохновляла на подвиги тех, кто стремился в Обители Новых Миров. Она поощряла развитие в собственном Мире. Видя пробелы в структуре набора эволюционного опыта Сущности, она пополняла её, выгоняя Суть в плотность, в физический мир, подбирая условия, тело. Она поняла, полюбила, наполнила смыслом Пласты, в которые сама с подрастающей группой эволюционирующего материала Вселенной, привнесена была чьей‑то заботой. Она взяла всё, что должна была взять. Отдано всё, что должно подпитать, поддержать и направить.
Был трижды прав Тел: станет Ген тормозить. Однако отныне светло и смиренно. Оставили Суть все сомнения. Природа её такова. То – Замысел Высшего, Светлого Рок, недоступный пока к рассмотрению.
Ген увидел своё, утвердился, принял жезл управителя Вихря Иного и, решив отдохнуть, исчезая в пространстве долгов, удалился в себя созерцанием.

* * *

… А на земле была ещё ночь… И на таинственный лес ещё опускалась нежданная Святость.

Глава 14

Обитатели лесной избушки проснулись от воплей Певца, разминавшего свои голосовые связки на территории непроходимых болот. Евдокия, натягивая любимую, юбку ворчала:
– Мёдом намазано ему тут. Ни свет, ни заря, а он уже развлекается, петух козлоногий! Раскукарекался на чужой территории. Стихию не уважает. Поддаст она ему!
Утомлённая тяжёлыми переживаниями и походами по считающимся непроходимыми лесам женщина не задала прошедшим вечером ни одного вопроса неожиданной гостье. Ночь прошла, как один миг, как в детстве, без снов и тревог, естественно и незаметно обновив запасы энергии в теле соприкосновением с резервуарами энергетических полей Земли. На широких скамьях, застеленных старыми ватными матрасами, заворочались фавны. Они, проговорив долго и плодотворно, под утро сами сотворили себе постели из того, что нашли в бездонной кладовой хозяйки, и, оказалось, успели достойно выспаться.
Сергей Алексеевич, прижатый всю ночь к шершавой стене грузным телом жены так, что трудно было не только пошевелиться, но и дышать, слушая её богатырский храп, но не желая мешать своими потребностями в отдыхе её сну, был рад переменам в обстановке и благодарно внимал мощи голоса Певца, частично поглощённой лесом.
– Доброе утро, Дуняша! Ты не ругай его, не ругай! Голос‑то чистый какой! Энергия жизнеутверждающая, творческая! Пусть поёт.
– Не понимаешь ты, о чём говоришь. Какая ещё здесь, в болотах, жизнеутверждающая энергия! Это грозит нарушением равновесия в зоне, которая должна быть незаметна для окружающего мира. Любые процессы творческих перемен будут давать толчок к перестройке во взаимодействиях со средой обитания людей. Это совсем нежелательно. И он это знает, болван козлоногий!
– Постой, постой, Дуняша! Мне видится, что всё как раз наоборот.
Сергей Алексеевич с трудом приподнялся на локте, онемевшем от перекрытого всю ночь свободного доступа крови:
– Перестраивать взаимоотношения стихии леса со средой людей начала ты сама. Может, от того и вдохновляют болота Певца на творчество. Евдокия тяжело опустилась на лежанку. Следуя размышлениям мужа и своим возмущённым состояниям, она сделала вполне последовательный вывод:
– Всё равно – это он виноват! Я из‑за него возню с людьми затеяла, из‑за его выходки ночью, после которой фавнов лишили права присутствовать на нашей территории с полуночи до шести утра.
– Так, кто же тебя заставлял? Твоё‑то какое дело было?
– Пожалела их, лохматых.
– Жалость и жало – слова однокоренные не даром. Пожалела. Теперь ужалить готова. Посмотри на себя. Пыхтишь, как чайник на печке. Успокойся, сядь! Дыши. Смотри на дыхание, сосредоточься на нём. Успокоишься, попроси мысленно его прекратить сотрясать пространство. И всё.
Певец замолчал. Он обладал достаточной чувствительностью и чуткостью, чтобы заметить недовольство среды, ощетинившейся на вторжение новых звуковых частот в таком неучтивом количестве децибел. Спящая круглосуточно, а в часы утренней зари особенно крепко, глушь всколыхнулась претензиями эфирных обитателей, создавая нарушителю спокойствия обстановку, неподходящую для извлечения удовольствия из процесса создания громкого звука. Сам Старший лесной территории не поленился обратить свой взор на возмутительное поведение гостя, усилив своим неодобрением появившийся дискомфорт в мироощущении фавна. Евдокия, не успев толком успокоиться и сосредоточиться, удивилась тому, как это быстро сработало. Потом, поразмыслив, решила, что лесная братия подхватила её мысли и донесла до адресата раньше, чем она сама вознамерилась это сделать.
Сутр и Сау уже хозяйничали у печки, нежно погромыхивая посудой по столу и копытами по полу. Решив не мешать проявившим инициативу гостям, хозяйка обратилась к мужу с предложением вполне практичным и своевременным:
– Ты бы дровишек‑то нарубил, Серёж! А то советами лишь балуешь. Утро дивное, солнечное! Разомнись, пойди.
Смирение, насильно удерживаемое в душе Сергея Алексеевича, чуть было не покинуло своё пристанище. Не спавший толком ночь, лесник, поздоровавшись с парой хвостатых гостей без особого энтузиазма, уныло поплёлся в кладовку искать топор.
Через полчаса, когда мужчина успеет удостовериться, что и рубить‑то собственно нечего, а надо добывать старые, поваленные деревья, пилить их и перетаскивать к домику, когда к его обесточенному организму подоспеет на помощь Певец и сделает всю эту непосильную работу, в ментальном поле Земли родится и прочно закрепится там, уплотняясь, в радости взращённая мысль: «Фавн – это друг человека».
Оказалось, что группа туристов из параллельного мира сегодня не сформировалась из‑за отсутствия желающих. Певец пришёл один. Оправдываясь, он говорил Евдокие:
– К этому виду туризма допускаются далеко не все слои населения. Точнее сказать, круг пользователей очень узок. А внутри этого круга потребности членов очень специфические, экстремальные даже. Дневное время, жёсткие рамки ограничений в поведении, запрещающие контакты с местным населением – не лучшие условия существования спроса на эту зону. Женщина пожала плечами:
– Так мне легче только – забот меньше, нет спроса – и не надо. Только я не понимаю, как эта ситуация вписывается в программу Слияния. Ну, да посмотрим.
После почти ритуального чаепития за большим, грубым и прочным самодельным столом, во время которого разговоры касались только погоды и природы двух измерений, напоминая школьный сравнительный анализ двух географических зон, хозяйка портала и охотничьей избушки почувствовала себя нехорошо. Физическое тело вопреки увещеванию разума и усилиям воли стало отказываться подчиняться приказам мозга. Ноги вдруг будто отстегнулись в коленях, пронзённые болью. Голова закружилась, сознание судорожно пыталось не потеряться в пространстве, цепляясь за плотно материальные ориентиры. Страх собственной беспомощности перерастал в ужас непонимания происходящего. Она знала, что больна, но никогда при всех неприятностях с телом не теряла над ним контроль. Мысль, пришедшая сверху, дала надежду, вселила спокойствие: «Вовремя. Всё бывает вовремя. Отдохни. Тебе помогут».
В первом приближении просветлённый после ночных мученических бдений, Сергей Алексеевич безошибочно диагностировал основную проблему:
– Это сосуды. Сосудистая система изношена до предела.
Фавны мощными плечами оттеснили мужчину к печи, подняли женщину и перенесли на хозяйскую лежанку. Сау покачивала головой, прикрывая глаза, настраивала отделы своего головного мозга на работу в непривычных условиях новой местности. Она была признанным врачевателем в своём мире, умела настроиться на видение энергосистемы, диагностировать, прокачивать, восстанавливать доступные своему пониманию энергоструктуры традиционно организованных сущностей. Ей был интересен этот случай, как лекарю, как развивающейся Сущности и просто желалось помочь.
Через несколько минут Сау делилась с братом и Певцом своими выводами:
– Похоже в её поле неоднократно происходило внедрение целительского характера, и этот кризис – последствие, реакция уставшего от паразитических полей организма на проведение оперативного вмешательство в тонкие структуры. Ей просто надо отдохнуть. А так. Всё идёт к лучшему. Певец возразил:
– Я знаю не больше чем ты, уважаемая Матар‑Сутр, но смею заметить: грамотное внедрение не даёт побочных эффектов такого рода. Дискомфорт должен выражаться лишь желанием пациента поспать.
– При такой запущенности болезни, при наличии программ ментального, волевого управления жизнью без учёта элементарных потребностей физиологии, может быть всё, что угодно. А на счёт поспать. Ты же и не дал ей выспаться сегодня своими трелями! Ты спровоцировал кризис!
– За что ты так не любишь меня, Сау?
– Сау?! Сразу Сау? Почему не «уважаемая Матар‑Сутр»? Завилял хвостом, величайший творец священных звуков?! Кроме своих эгоистических желаний не видишь ничего и никого!
«О. Как всё запущено. Похоже на любовь в нашем, человеческом измерении на данном этапе развития цивилизации», – Сергей Алексеевич успокоено пристроился на лавке у стены, собираясь вздремнуть. Сутр удивлённо спросил:
– Ты‑то, мужчина, что развалился? Тебе разве операцию делали?
– Считай, что и мне делали: муж и жена – одна сатана.
– Что за хлипкий генетический материал проживает в этом пространстве?! Они все такие, эти люди, или только нам попались такие экземпляры? Сау озорно улыбнулась:
– Думаю, у нас есть шанс это выяснить!
– Что ты надумала, авантюристка?!
– Я же сумела незамеченной пробраться в это измерение! Меня же никто не остановил! И на сколько я чувствую, ко мне нет пока никаких претензий.
– Вот именно, что «пока».
– Братик! Ты же сам не всегда соблюдаешь законы! Ты лучше меня знаешь, что подходящий мотив и правильное состояние порой позволяют творить чудеса.
– Что ты задумала, Сау?
– Пока я намереваюсь поработать с хранительницей портала, а вас попрошу мне не мешать. Думаю, моя помощь будет не лишней. Идите в лес! Оба! И мужа её заберите.
Сутр взглянул на отключившегося от реальности Сергея Алексеевича:
– Да он безопасен. Он спит, как младенец. Ты, сестрёнка, и этому «здоровяку» влила бы порцию реабилитирующего, если это не будет считаться нападением другой цивилизации.
– Попробую.
Через час, который два рогатых друга провели в праведных трудах, заготавливая дрова, девушка доложила результаты своих исследований:
– Строение обоих не похоже на те диаграммы, которые мне довелось изучать. В своё время, вы это знаете, мне повезло быть ученицей Старейшины Хама, который проникся ко мне уважением и доверил закрытую информацию, хранящуюся в его личной библиотеке. Среди разнообразных сведений о вселенной были и иллюстрации к информации об обитателях параллельных миров. Мне тогда всё это казалось очень интересным, и я хорошо запомнила и описание и картинки. Люди в переданной мне традиции должны иметь другую энергоструктуру! Конечно, есть общее, но.
– Что? Что «но»?
– Я не поняла. То ли они недоразвиты, то ли их развитие пошло по другому направлению, не предусмотренному Высшими. Ведь источники очень древние. В любом случае, мне теперь просто необходимо увидеть других людей. Иначе, я не смогу жить спокойно!
– Что ж. Во имя спокойствия моей сестры, а, значит, всего населения планеты, придётся рискнуть.
– Тебе же самому это интересно, Сутр!
– Я не позволял себе думать в этом направлении, так как был строгий запрет на несанкционированные контакты. Но, раз уже об этом думаешь ты, то пожалуй, да.
Певец предупредил возможные вопросы в свой адрес однозначно:
– Я и так уже многое взвалил на свои плечи, как старший среди пересекающих границу. Брать на себя ответственность за ваши приключения я не собираюсь. Максимум, что я могу для вас сделать, так это не заметить ваших поступков. Участвовать в авантюрах не собираюсь.
– И на этом, большое спасибо, друг!
– Дерзайте. Только прошу тебя, Сау, переоденься. У Евдокии есть одежда скромнее. Здесь так не наряжаются.
– Откуда тебе это известно?!
– Да. Была тут попытка установления контакта.
– С кем?! С женщинами?
– Какая разница! Нам нужны были люди, а женщины, или мужчины, всё равно!
– Я желаю знать, что здесь происходило!
– Да ничего особенного, поверь.
И Певец, понимавший, что себе дороже будет выкручиваться, рассказал подробно Сау о том, что за события разворачивались в зоне. В домике лесника, а точнее – в избушке бабы Яги, тем временем сама хозяйка и её новоявленный соратник по вселенской миссии, экс‑идеальный муж, пребывали в весьма необычном для себя состоянии. Оба испытывали нечто похожее на сон и бред одновременно. Им казалось, что они способны управлять своими состояниями, и пытались встать и двигаться. Однако при мнимом перемещении по внутреннему пространству знакомого до мелочей дома, вдруг выяснялось, что расположение подсобного помещения и самого убранства избушки зеркально симметрично привычному оригиналу. Эфирные приживалы и помощники всех мастей выглядели совершенно необычно, будто вывернутыми наизнанку. Почему‑то удивления такое обстоятельство не вызвало ни у Евдокии, ни у её мужа. Потом, обсуждая свои видения, они так и не смогут прийти к однозначному выводу: так где же всё‑таки их носило – в одном из параллельных миров, или в близлежащем астрале. На данный момент имело значение лишь то, что ни одна, ни другой не могли взять себя в руки и воссоединиться со своим физическим телом группой прооперированных тонких.

* * *

Ничто не остаётся незамеченным. Всё связано со всем. Изолированные системы, идеальные модели – строго говоря, приём, изобретённый учёными от безысходности в бесплодных попытках описать то, что не может быть описано никем, кроме Создателя. В природе изоляция очень условна, а точнее, её просто нет. Сущностей неразвитых, неповоротливых, юных возрастом своего бессмертного Духа, не видящих далее плотных, тяжёлых слоёв материального мира, можно из‑за «возрастной» недальновидности систематизировать и классифицировать, прогнозируя их поведение; и то, возможно такое при обязательном условии: в близлежащем пространстве должны отсутствовать мощные Сути, то есть старые, опытные Духи, в сферу интересов которых так или иначе могли бы попасть примитивные. Относительность относительности при высоких частотах энергий не даёт право мудрым пророчить.
Опытные и многогранные, но не контролирующие ещё всю свою многоплановость, невольно и сознательно, расставляющие силки своих неуправляемых, высоких полей, оставаясь пока несвободными, растут в гибких, изменяющихся системных законах.
В тёмные, мрачные, обременённые тяжёлыми субстанциями зла и насилия периоды каждого витка спирали развития цивилизаций на Земле подавляюще преобладающими по числу среди живущих людей были те, кого нельзя назвать опытным духом… Хотя, всё относительно, судьба здесь – закон. На страже закона – энергии планет, гравитация, магия, числа. В предрассветной мгле подъёма духовности, в периоды, которые являются переходными, а потому сложнейшими в своей нестабильности и непредсказуемости, с особым рвением стремились на Землю Духи тех, кто осознанно мог применить к себе инструмент воспитания преодолением. Устав, надрываясь и мучаясь, в исканьях своих преступая себя, они изменяют судьбу.
Предсказывать, пророчить, гипнотизировать установками, управлять другими своей волей – всё это имело смысл в темноте. В самый критический, экстремальный момент выхода к свету спутались карты играющих в свои игры поводырей несовершенных, смятение подтолкнуло и их к необходимости внутренних перемен. Им оставалось вращаться в потоках стабильного фактом лишь жизни своей Мироздания, приноравливаясь, подстраиваясь, приспосабливаясь к тем, кто вчера был так легко управляем.

* * *

Всколыхнулась потревоженная мыслью сильного Духом дремотная стихия таинственного леса. Волна перемен от центра возмущения во всех направлениях, медленно затухая, проникая во всё и во всех, ушла торжественно и величественно в пространство.
Не изменив себя внешне никак, лес приобрел напряжённость: воздушная масса уплотнилась, изъяв излишки энергии у стихии воды, испуганно отхлынувшей глубоко в трясину, эфир приобрёл излишнюю наэлектризованность, огонь желания перемен, воспользовавшись своей неподконтрольностью, вспыхнул искрой и поджёг сухой мох.
В центре непроходимого болота возник очаг возгорания торфа. Вопреки плотноматериальным предпосылкам, обязательным условиям по мнению консервативного большинства мыслящих людей в виде брошенной спички, окурка, костра, что само по себе безусловно опасно, пламя мысли одной сотворило пожар. Торф нагревался и тлел под толщей сырой и вязкой массы неразложившейся органики. По неведомым людям каналам информация о произошедшем событии в единственной зоне болота передалась всему организму торфяника, который, почувствовав себя солидарным всецело передовой части, стал гореть повсеместно, пугая жителей неожиданными вспышками огня даже в новоявленных посёлках дачников. Через день вся округа начнёт задыхаться от дыма. Пламя, воспользовавшись благоприятными для него обстоятельствами внутренней напряжённости в некоторых заселенных областях, захватит жилые дома, не разбирая возраста построек. Дачные домики, стоящие на торфе, вспыхнут, как спичечные коробки, предварительно предупредив обитателей о надвигающейся беде раскалившимся, тлеющим полом.
Похожий на густой туман, поглотив видимость и вытеснив кислород, белый тяжёлый дым через неделю займёт собой обширную территорию, привнося в души людей смятенье и страх. Полное безветрие, неожиданно посетившее и надолго загостившееся в местности, где привычным стражем дремучего леса слывёт движение воздушных масс на скоростях, близких к ураганным, затормозит процесс горения леса, спасёт его от гибели, но вдоволь помучает назойливых дачников, возвращая им долг за вторжение.

* * *

Виктор Владимирович напряжённо пытался свести свои грубоматериалистические представления о мире и полученную от группы разномастных лесных жителей информацию к общему знаменателю. Всё, что удавалось сформулировать мозгу, так это вывод о полной собственной несостоятельности.
Разочарование собой и подавленность сменялись гневом и раздражением на судьбу, а заодно и на всю вселенную, за узость рамок, в которых были предоставлены для анализа его персоне знания о мироздании. Посокрушавшись на то, что так поздно пришлось подойти к самому интересному в собственной жизни, от усталости и безысходности, по сути своей действительный умница, Виктор Владимирович принял наконец единственно верное в данный момент решение – смириться со сложившейся ситуацией и плыть далее какое‑то время по течению.
Смятение, будучи частой прелюдией к унынию, переняло качество последнего – умение затягивать в омут своей болотной вязкости, трагической и ленивой одновременно безысходности. Оно могло набирать силу и захватывать неподготовленные умы, расширяя упорно сферу своего влияния. Оно вселяло нежелание двигаться вперед, зная, что остановка для многих смерти подобна. Природа смятения – есть переход. Возникновение его однозначно определяет необходимость принятия решения. Неспособный сделать вывод и выбор завязнет в депрессии; преодолевший – поднимется вверх. Упорных, стабильно идущих вперёд, оно знало. Тратить силы на них, подавлять – не желало. Однако лакомой добычей считало того, кто вдруг под напором мощи собственных обоснованных амбиций устал, недодумал, ошибся.
Мощная энергия тренированного ума, контролирующего не только свою жизнь, но и существующее вокруг пространство, споткнувшись о смятение, вводит в него же и связанные с собой объекты. Быть сильным ответственно, трудно.
Лаура Сергеевна, по характеру собранный, волевой человек, воин на пути своём, копошилась на террасе, с трудом концентрируясь на реальности: «Бывает же такое. Что за странный день? Магнитные бури, что ли? Устала я наверно. Надо пойти поработать в сад». Рядом, на полу, играя с недоломанным грузовичком, ползал на локтях и коленях Мишка.
– Бабушка, ты обещала мне качели повесить.
– Да‑да, мой дорогой. Пойдём.
Верёвочные, премудро исполненные, с массой отшлифованных деревяшек, призванных не допустить падения ребёнка, детские качели Лаура Сергеевна закрепила на двух соснах, которые подходили для роли столбов по размеру и расстоянию между собой. Найти их близко с домом не удалось, и бабушке с внуком пришлось углубиться метров на пятьдесят в лес за участком. Мишка был посажен бабушкой и закреплён деревяшками безопасности довольно высоко над землёй.
Три‑четыре толчка по утяжелённому массой детского тела сидению, и качели, принося восторженные состояния ребёнку, набрали хорошую амплитуду. Лаура Сергеевна, убедившись, что малышу хорошо, спокойно пошла по направлению к участку, намереваясь в зоне видимости повоевать с сорняками. Это занятие увлекло мысли в сторону нужд хозяйственного порядка и вспомнилось о брошенном в цветы шланге с льющейся водой. Бабушка поспешила выключить воду и переключилась на что‑то ещё, а внук в это время висел над землёй, обездвиженный приспособами для безопасности на остановившихся качелях и думал, что предпринять. Мишка принял решение слезть на землю. Однако натянутые верёвки, намертво зафиксировавшие ограничители так, что невозможно было подняться с сиденья, не дали реализоваться этому плану. Мальчик покричал, призывая на помощь бабушку, но она не услышала. Он поплакал от досады на то, что его подвесили в лесу и оставили беспомощным. Потом, поскучав, решил от нечего делать научиться самостоятельно раскачиваться на качелях, и у него получилось. Через полчаса, исчерпав все возможные удовольствия из процесса пребывания в одиночестве в лесу в состоянии ограниченного полёта, он разумно решил попытаться понять, зачем собственно эта странная ситуация сложилась.
Расслабившись, запрокинув голову назад, человек смотрел вверх через кроны деревьев на безоблачное, бездонное, голубое небо. Время остановилось. Многомерная ясность вошла в мозг, как хозяйка, принесла понимание не детских задач, дала умение ждать. И в трудные минуты сомнений, потом в зрелом, выросшем теле, он будет всегда опираться на знание, сошедшее из Обители Духа в его физическую реальность именно здесь, как на эталон достоверности.

* * *

Сау была опытной Сущностью и подозревала о наличии постоянного контроля за зоной, в которой происходит отработка техники пересечения пространств и взаимопроникновения миров. Её прекрасная интуиция, дающая сбои только в болезненном половом вопросе, в смысле неравенства представителей обоих полов, безошибочно подсказывала состояние, прибывая в котором, теоретически можно было оказаться незамеченной наблюдателями обоих миров. Практически опробовать свою всепроникаемость Сау только предстояло.
Воспользовавшись временной несостоятельностью хранительницы, не спрашивая разрешения ни у своих, ни у местных Старших, под неодобрительными взглядами брата и Певца, облачившись в юбку и блузу производства Евдокии, прикрыв рожки ситцевым платочком, исследовательница отправилась на поиски материала. Она старалась не допускать неуверенности и сомнений в правильности своих действий, на которые провоцировали её мысли собратьев, и, путаясь с непривычки в широкой, слишком длинной, не по размеру, юбке, сосредоточенно двинулась к дачным посёлкам.
Сутр, указавший сестре направление, чувствовал волну надвигающихся перемен и желал Сау удачи, надеясь на благоприятное для неё и людей стечение обстоятельств. Певец осознавал своё бессилие и держал установку, которую прогрессивные женщины мира фавнов назвали бы откровенно их дискриминирующей.
Две женщины, походившие на родственниц по внешним и энергетическим признакам, собирали чернику у входа в заповедную зону. Они только вчера посмотрели по телевизору интересную передачу о широкой распространённости сект в современном обществе, о силе психологического воздействия со стороны опытных сектантов на простых граждан и об опасности общения с такими субъектами. Красивая девушка в странном, старомодном и слишком широком для неё одеянии, в платочке, повязанном не для защиты от мух, а явно, чтобы спрятать всю свою привлекательность, нехорошо, излишне заинтересованно, смотрела на них из чащи. Свежие впечатления от увиденного по телевидению и новые энергии, которыми фонила Сау, смешались в пугающий коктейль, и, сделав поспешный, но однозначный вывод о причастности красавицы к баптистам, гонимые страхом, женщины торопливо пошли к дому.
Сау провела полдня, прогуливаясь по прилегающей к дачному посёлку территории. Ей повезло: людей, бродящих по лесу в поисках грибов и ягод, было предостаточно. Жалела она лишь об одном – об отсутствии карандаша и бумаги. Ей явно было необходимо делать зарисовки энергетических структур людей, чтобы потом спокойно проанализировать весь имеющийся материал и сделать выводы. Все люди по строению полей были разными.

– Строго говоря, это – нападение. 
– Вижу. 
– Мотивы и состояние вполне дружелюбны. 
– Согласен. 
– Однако никто не может гарантировать, что так будет всегда. В существующих условиях очень возможны неожиданные, кардинальные перемены. 
– Понимаю. 
– Что будем делать? 
– Ждать. 

* * *

Евдокия с детства была остра на язык. Умненьких и едких замечаний ребёнка побаивались даже взрослые. Мама её, то ли восхищаясь, то ли ужасаясь, покачивая головой, часто говорила: «Ну, язва ты, Авдотья!» Младший брат, погибший позже в Афганистане, весело и беззлобно подхватывал: «Язва! Язва! Язва желудка!» Он смеялся, одержимый странной весёлостью, запрокидывая голову. Евдокия хорошо помнила, как однажды приступ насмешливой радости случился у братишки, когда он с аппетитом запихивал в рот теплые мамины пирожки. Своё тревожное состояние, как ей казалось, за трёхлетнего малыша, хохотавшего с полным ртом, да ещё с запрокинутой головой, она анализировала потом, когда заработала самую настоящую язву желудка. Как она умудрилась, семнадцатилетняя, выросшая на парном молоке и маминой стряпне, попасть в больницу с таким диагнозом, врачи долго не исследовали. Ей предложили сделать операцию, и она, не имея тогда никаких более разумных соображений, согласилась с одобрения отца. Мать в то время была в отъезде, у родственников в Молдавии. Операция была очень удачной, без осложнений. Выздоровление молодого организма тоже происходило по самому оптимистическому сценарию. Несмотря на такое развитие событий, и Евдокия, и её отец получили от прибывшей из Молдавии матери нагоняй за лень, которая, по мнению цыганки с экзотическим именем Рубина, заключалась в отсутствии желания исцелить себя травами и заговорами.
Через полгода у девушки, как бы само собой, возникло желание научиться лечиться и лечить, не прибегая к экстремальным медицинским методам типа операционного вмешательства. Мать с радостью делилась с дочерью тем, что знала, и даже привезла из Молдавии бабушку Роксану на целый месяц, за который та успела посвятить внучку в некоторые тайны семейного мастерства.
В память врезался низкий бабушкин голос, которым на смеси русского, молдавского и цыганского она объясняла Евдокии вечные истины. Давно не виделись бабушка с внучкой. Старенькая, но бодрая, со светлой головой, Роксана воспитывала праправнуков в Молдавии и не стремилась в гости. Евдокие с её задачами вселенского масштаба тоже всё было некогда. Рубина, похоронив мужа, умершего от шальной пули браконьера, и не найдя себе применения возле вечно занятой дочери, уехала жить к своей матери и помогать ей в деле воспитания подрастающего поколения. На лежанке в лесной избушке, находясь в странном состоянии, одинаково похожем на сон и явь, будто падая в воздушные ямы, а потом, взлетая вверх, она вспоминала обеих цыганок, давших так много и ничего не желавших взамен.
Периодически приближаясь к реальности, почти осознавая себя в настоящем времени, она успевала проанализировать факт своей жизни, видимо, являющийся наиболее значимым в данный момент, и снова погружалась в забытье, носясь тонкими телами по спиральным тоннелям, оказываясь в необычных, похожих на сказочные, пространствах.
Очередной раз, вынырнув после погружения то ли в астральный, то ли в казуальный мир, почувствовав своё физическое тело тяжёлым и неподдающимся управлению, перед почти управляемым входом в сине‑голубой тоннель, Евдокия отчётливо вспомнила испытанное двадцать пять лет назад состояние под наркозом. Оно было необыкновенно похоже на нынешнее путешествие в глубины подсознания. И тогда, и сейчас на некоторых поворотах, стремительно, подобно ветру, летя в неизвестном направлении, очевидно уже заданном, просчитанном кем‑то, она видела, точнее, ощущала присутствие старших членов своего рода, которые двигались с той же скоростью.

* * *

Обойдя сад, побеседовав с деревьями и кустами, Марина решила помочь хозяйке и собрать чёрную смородину, которая уже начала осыпаться от спелости. Она нашла большую эмалированную миску и присела на траву под большим кустом. Василий шумно возился в сарае, изучая его содержимое для наиболее плодотворного использования своей физической и умственной силы в местных условиях.
Увлечённые непривычными для себя делами, Сусанины не заметили вошедшую во двор высокую, черноглазую женщину с большой кожаной сумкой. Она была одета во вполне цивилизованную длинную тёмно‑зелёную юбку и белую блузку с баской, сидящую безупречно на полной фигуре. Сильные тёмные волосы с заметной проседью, заплетённые по‑девичьи в короткую косу, украшала золочёная заколка под стать большим круглым серьгам, неестественно оттягивающим мочки ушей. То была Рубина собственной персоной. Поставив сумку на землю, оценив обстановку быстрым умом, она решила не скромничать в собственном доме и громко задала логичный в данной ситуации вопрос:

– Это что за вакханалия на моей территории? 
– Это она ещё фавна не застала! 
– Так кто бы ей позволил? 
– Бывает и без позволения. 
– Да, вообще‑то… Эта дамочка сильная… 
– У нас здесь все неслабые. 

Марина, вздрогнув всем телом, испуганно смотрела на новую хозяйку. «Надо уже ничему и никогда не удивляться, а то без нервов недолго остаться», – решила девушка и перевела взгляд на мужа, озадаченно высунувшегося из дверного проёма сарая. Он сообразил ответить:
– Здравствуйте. Мы гости Евдокии и Сергея Алексеевича. Вот решили пожить здесь несколько дней. Нам, собственно, предложили, а мы не отказались.
– А они сами‑то где?
– В лесу.
– Оба?
– Да.
– Ладно. Давайте знакомиться. Меня люди Рубиной зовут. Так и вы можете называть.
Женщина выжидающе смотрела на молодёжь. Марина, наконец, сообразила представиться:
– Я Марина, а это – мой муж, Вася.
– Марина, значит. Марина… Рубина… Рябина… Дубина…
– Что‑что, простите?
– Да всё хорошо. Не обращайте на меня внимания. Развлекайтесь! Сусанины переглянулись. Их одновременно посетила мысль о завершении периода незапланированного отдыха в гостях у лесничего. Оказалось, ту же мысль почуяла и цыганка и уже мягче и предупредительней приказала:
– Ничего не выдумывайте! Отдыхайте, раз вас пригласили. Я‑то уже здесь тоже вроде, как гость. Пойду к соседке, пообщаюсь.
И, не делая лишнего шага в сторону соседнего двора, громко, по‑хозяйски, как кличут собаку, Рубина, уверенная в безусловной любви к себе почти всего человечества, позвала:
– Маня! Маня‑Маня! Маня Петровна! Покажись!
И искренне обрадованная появлением грубоватой командирши, что‑то возбуждённо причитая, торопясь и спотыкаясь, из своего дома выбежала Мария Петровна. Метнувшись суетливо к забору, она передумала и направилась к калитке:
– Подожди‑подожди, дорогая ты моя, я к тебе сейчас приду! Дай обнять‑то тебя! Сколько же лет я тебя не видела! Красавица ты наша!
Наблюдая картину искренних объятий, Марина приобрела надежду на присутствие во вновь появившейся персоне большей доли высокочеловеческого, чем это могло показаться вначале.
Вопреки своему обещанию пойти к соседке Рубина увлекла Марию Петровну в свой дом, громко вещая о причине своего неожиданного появления. Оказалось, цыганке, свято верящей в достоверную информацию, передаваемую вселенной посредством снов, приснилось «нехорошее» про дочь, на помощь которой она и поспешила приехать.
Василий, потерявший интерес к хозяйственной деятельности, подошёл к жене, автоматически сбрасывающей ягоды в миску.
– Не обратишь на неё внимания! Как же! Она же всех на уши поставит! Может, поехали домой, а?
– Так Евдокия же на нас рассчитывает! Как же мы уедем?
– Телефон и адрес оставим. Ей пока не до нас будет.
Из дома, не меняя интонации в разговоре, как бы между прочим, Рубина, выглянув на крыльцо заявила Сусаниным:
– Никуда вы не уедете.
Марина отвернулась от смородины:
– Может, мы не всё знаем ещё? Может, она тоже баба Яга?
– Похоже.
– Давай подождём, выясним всё, а потом примем решение.
– Как скажешь.
Женщины в доме, перескакивая с одного на другое, радуясь встрече, торопясь поделиться информацией о событиях местного значения, обходя пока самое сокровенное, составляли каждая для себя общую психологическую картину истинного положения дел в противоположном лагере. Беды не ощущая почти вплотную к жизни дочери, мать несколько успокоилась. Однако она понимала, что явно приехала не зря: в воздухе витала некая странность. Вскипятив чаю, достав привезённых с собой сладостей, Рубина собралась, было, позвать молодёжь к столу, но соседка её остановила:
– Мне бы сказать тебе ещё надо важное. Повиниться перед тобой хочу за дочь свою. А то, ведь всё одно узнаешь когда‑нибудь. Мне будет стыдно, что не от меня.
– Что случилось то? Говори, не тяни!
– Уж всё прошло из того, что было. Всё уже позади. Рана только на душе у меня. Да, наверно, у каждого своя рана. Сонечка моя выкидыш вчера перенесла. Молоденькая она для выкидыша‑то. Да дело не только в этом. Ребёночек‑то Сергея вашего был.
– Какого нашего?
– Так разве много у вас Сергеев? Дуниного мужа.
Обе молчали, адаптируясь к возникающим энергиям. Рубина усвоила информацию и спросила:
– И что?
– Как это «что»? Хорошего‑то мало.
– А плохого много?
Мария Петровна озадачено хлопала глазами. Она ожидала любой реакции, но только не философской, и потому сказала:
– Позор‑то какой! Перед Дуняшей стыдно! Как к кобелю этому относиться теперь не знаю! Что с дочерью будет, ума не приложу!
– Ну, с дочерью твоей ничего дурного не будет, я думаю. Гинекологию мы ей подлатаем, а с головой у неё всё в порядке всегда было.
– Так вот я и не уверена‑то теперь.
– А ты постарайся быть уверенной! Верь в неё! Верь! Хоть и знаю, что это не просто сделать, но возможно. А Сергей. Да мужик он просто. Дай Бог ему здоровья! Родила бы Сонька от него, так я рада была бы! Не самый дурной мужик‑то! Просто жена в лесу всё пропадает. Щей не варит, по ночам не ласкает, детей не растит. Какому это по нраву? Дурню, разве что.
– Руба! Что ты говоришь‑то? Он же твоей дочери муж!
– Так что же теперь? Истина, она только на чужих распространяется что ли? Дочь‑то она – дочь. Да коли бестолковая, что же теперь? На мужика всё свалить? Человек ведь внимания требует, любви. А она? Чем она там в этом лесу занимается? Одичала совсем. Ты её видела‑то давно?
– Вчера и видела. В городе. С кобелём этим, с мужем.
– Так что же? Она с ним живёт или в лесу, одна?
– Вроде в лесу. Только вчера зачем‑то приезжала.
– Как выглядит‑то она? Не больна ли?
– Не знаю я, больна – не больна. Выглядит не очень. Постарела, зубы потеряла, одета, как бомжиха.
Рубина завздыхала, заохала, покачивая головой:
– Доча – доча. То‑то мне беспокойно. Господи, как это так получилось‑то с девочкой‑умницей? Как же она опустилась‑то? О‑хо‑хо. То‑то черти мне снятся. Здоровые такие, на людей похожие, но черти: с рогами, копытами. А он здесь, стало быть, один всё больше?
– Да. То есть, с Сонькой моей. А так один. Без жены.
– А ты что же? Позволяла ей, значит?
– Да какое там! Мы с ней перессорились из‑за этого! «Люблю его», – и всё тут! Цыганка почуяла, как засасывает её разговор в омут дрязг, и потрясла головой, как лошадка, стряхивающая с себя налипших мух:
– Хватит, дорогая! Хватит! Давай чай пить! Ничего нет важнее «трубки мира» и ритуала дружеского чаепития. А с остальным потом разберёмся. Живы все, – и Слава Богу!
И выйдя на крыльцо, она скомандовала:
– Ребятушки! Идите, знакомиться ближе будем!
Василий, послушно направившись к дому, пробубнил себе под нос: «Ребятушки‑козлятушки. Сейчас баба Яга из вас рагу‑то сделает.» Марина осторожно пошла следом.
Уже сидя за накрытым столом Рубина спросила:
– Вы откуда сами‑то будете?
– Из Москвы.
– А здесь каким образом оказались?
– В отпуск приехали.
– Вот прямо сюда, к дочери моей в дом.
– Нет. В лес вообще‑то.
– А. Понятно. Значит, вас Сергей к себе затащил.
– Да, нет… Мы документы в лесу потеряли, а он нашёл. Так и познакомились.
– Понятно. Чаёк‑то пейте, пейте. Вы что такие напряжённые‑то? Меня что ли боитесь? Так я не страшная, совсем даже наоборот – очень добрая: зла никому не желаю, плохо не делаю. Резковата малость. Так это же ерунда. И про себя рассказывайте, рассказывайте.
– А что рассказывать‑то? Всю свою жизнь что ли?
– Да хоть бы и всю жизнь. Жизнь вообще – явление занимательное, а ваша – так в особенности.
Марина удивлённо наморщила лоб:
– А почему наша «в особенности»?
– Так это я просто так сказала. Из уважения к гостям. А ты среагировала. Почему‑то. Значит, действительно, в особенности.
Стало очень тихо. Каждый думал о своём. Неловкости среди мало знакомых людей не чувствовалось. Из‑под кресла, блаженно потягиваясь, ни на кого не обращая своего высочайшего внимания, вылез Фёдор. Звучно зевнув, поморщившись, словно нехотя, начал вылизываться. Рубина, уже с минуту смотревшая на него, сообразила спросить:
– Это ещё что такое?
Марина радостно переключилась со сладостей на зверя:
– Это Фёдор! Он за Евдокией пришёл! Сам! Приблудился!
Кот, будто обижено, оторвался от процесса вычищения своего хвоста и долгим, грустным взором уставился на девушку. Если бы та могла читать его мысли, она бы обязательно поняла следующее: «Сама ты приблудилась. Я‑то знал куда шёл. Рассуждают здесь. Можно подумать, соображают что‑то.»
Цыганка взяла пушистого на руки, почесала за ухом, погладила и стала осторожно, напрягая глаза, рассматривать состояние шерсти. Завершив исследования, она констатировала:
– Блох, вроде, нет.
Кот, с удовольствием принимая внимание человека, издавал урчащие звуки, озорничая, пробовал на зуб ласкающую руку и думал: «Блохи. Блохи лишь у ослабленных животных. Мне это не позволительно. Я должен быть сильным по долгу службы. Блохи – это не для меня». Появление Фёдора привнесло ещё большую теплоту в обстановку. Рубина рассказывала о положении дел в Молдавии, спрашивала о ситуации и ценах в России. Отвечала всё больше Мария Петровна. Попытки цыганки разговорить своих новых знакомых не увенчались успехом: они уже слишком много знали, чтобы можно было сотрясать воздух пустым рассуждениями или передавать информацию кому попало.

Глава 15

«Я считала себя доброй, сердечной, счастливой. Теперь я кажусь себе злой. Моя разыгравшаяся фантазия рисует страшные образы. Или, быть может, я схожу с ума? Порой мне кажется, что вместо рта у меня пасть с острыми и большими зубами, а с клыков капает обильная слюна. Я уверена, что могу быть безжалостной, жестокой. Как это всё может жить во мне? Так какая же я на самом‑то деле?
Я помню, как нравилось мне ощущать себя почти волшебной феей, почти что богиней доброты, а теперь, захватывает восторг, когда представляю свои зубы, вонзившиеся в его тело. Так что я за зверь такой, что за чудовище, которое недавно представляло себя совершенством? Или так у всех, но только никто не признаётся, не рассказывает об этом другим? Как же узнать? У кого бы спросить?
Да разве можно кому‑нибудь верить?! Любимый, единственный, умный! Как мог оказаться ты таким гадом? Как мог не зайти, не спросить, как дела? Я же знаю, ты рядом, а делать десять шагов в мою сторону не в состоянии! Почему же так всё? Почему?
А как я могу быть такой дрянью? Господи, ты же есть, я же чувствую! Помоги мне, Всесильный!»
Сонечка отбросила ручку и, закрыв руками лицо, скорчилась над столом, подвывая, постанывая.
Мария Петровна с любовью смотрела на любимый смородиновый куст, набравший силу и красоту, щедро плодоносящий, радующий неизменно седьмой год к ряду. Из открытого окна комнаты дочери раздались звуки, больно резанувшие материнское сердце. Состояние успокоения сменилось кратковременным смятением, быстро переходящим в острую жалость и растерянные попытки разума найти средство, способное поддержать ребёнка в такой не детской ситуации.
«Что я могу ей сказать? Я, похоронившая рано спившегося мужа, одинокая, больная, ничего не видевшая в жизни? Как я могу поддержать её, девочку, пытающуюся вырваться из этого круга?» Мать, глядя невидящими глазами под ноги, топталась под окном, слушая стоны, не зная, что предпринять. Пришла на память бабушка, пережившая две отечественные войны, и не потерявшая в них мужа, которая всегда бормотала под нос «Отче наш». И, вспоминая её тембр голоса, её интонации и состояние, Мария Петровна вслух начала подражать манере искусной в чтении молитв прародительнице. Она и не заметила в старательных попытках восстановить в памяти мастерство общения с Высшим своих предков, как звуки из окна доноситься перестали, а вместо них, появилось и уже с минуту гремело изумлением заплаканное лицо дочери, почти выпадающей из дома в огород.
– Мамочка, милая, ты что? С тобой всё хорошо?
– Да, лишь бы с тобой было хорошо, дорогая моя.
Через пятнадцать минут обе женщины пили чай на маленькой и захламлённой террасе. Мать пытливо заглядывала в заплаканные глаза дочери, растерянно соображая, что можно было бы сказать, посоветовать. Сонечке почему‑то стало легче и спокойнее рассуждать самой с собой о себе же, и она даже решилась озвучить своё состояние:
– Знаешь, мам, мне кажется, что я очень старая.
– Что ты говоришь такое! Мне уж сорок, а я себе старой совсем не кажусь! Хоть и болит всё почитай.
– Да я не об этом!
– О чём же?
– Не знаю. Возраст здесь не при чём.
– Не пугай меня, деточка моя!
– Ты послушай! Я будто бы вижу и понимаю всё очень глубоко, не так как другие. Я и в школе‑то чувствовала, что не такая, как все. Я как будто бы могу заглянуть дальше и быстрее всех. Как будто бы знаю больше других только не знаю что именно.
Мать, не выдержав этих высоких материй, резко заметила:
– Знаешь больше других, а забеременела от чужого мужика, как и не каждая другая сумеет!
– Мама! Ты не хочешь меня понять! При чём здесь это! А, может, и это мне помогло! Я столько пережила! Я так страдаю! Ты не знаешь ничего!
– Так расскажи!
– Я пытаюсь. Ты не слушаешь!
– Я слушаю, слушаю.
– Я о душе говорю.
– Понимаю.
– Ведь души‑то у всех разные! Мне досталась старая душа, наверно.
– Досталась. А я‑то глупая думала, что самое главное в человеке – это душа и есть. То, что есть ты – так это и есть душа, которая в теле живёт. А у тебя вроде бы, как телу душа досталась.
– Да какая разница, мама! Главное, что я – это и тело и душа, вместе.
– Это понятно. Дальше давай.
– Есть люди плохие, есть хорошие. Это потому, что души плохие, или хорошие. А я не плохая и не хорошая. Я всякая быть могу, потому что очень старая, и видимо, много скиталась где‑то.
– Что‑то ты городишь, милая моя, не пойму. Ты что, демон, что ли скитающийся? Как душа твоя может скитаться? Она же в теле живёт.
– Она же там не всегда жила. И не всегда жить будет. И вообще, Серёжа говорил, что души много раз приходят на Землю, отрабатывая свою карму.
– А. Серёжа опять. Вот я ему яйца‑то оторву, Серёже твоему, твоя душа сразу и помолодеет и скитаться перестанет!
– Мама! Ты ничего не поняла! Не надо мне его яиц! Что ты сразу – «яйца»! Он мне много интересного рассказывал, а всё остальное второстепенно!
– Второстепенно? Беременность – это второстепенно? Хорошо, что так всё закончилось. А если бы рожать? Как ты со своей старой душой Евдокие в глаза бы смотрела?
– Я надеялась, что Серёжа всё сам с ней решит.
– Надеялась. Душа старая, мудрая, а решит всё Серёжа. Так зачем же тебе твоя мудрая старость? Ты не противоречишь себе, девочка?
– Спасибо, мама. Я, кажется, всё поняла.
В хаосе состояний и мыслей стал намечаться порядок, собирающийся, структурирующийся вокруг спасительной маминой подсказки. Разбросанные, недодуманные, не увенчанные выводами мыслеформы стали подтягиваться к стержню с названием «мудрость».
«Вот… Вот, это где‑то здесь. Мудрость. Я же мудрая, я чувствую, знаю даже. Я уверена! Так и надо жить, как мудрая! Сама! Ни на кого не опираться в своих решениях! Не доверять никому, даже мужчине, которого люблю! Он же просто человек! Что он может лучше, чем я?! Он ошибается также, как и все люди! Как я так смогла довериться ему?! Старше он меня возрастом? Это меня обмануло? Да, вроде бы, нет. Он обладает большими знаниями. Вот и всё! Всё!»
– Мне надо учиться, мама.
– Господи, Слава тебе!
– У меня еще есть время поступить в этом году. Я попробую.
– Так ты же не готовилась совсем!
– Всё равно попробую. Успею, может. Я умная. Справлюсь.
– А куда, дочка?
– Сейчас соображу. В Москву поеду. Узнаю, где конкурс меньше, туда и пойду.
– Так, может, подумаешь, что тебе нравиться больше, к чему душа лежит.
– Она у меня ко всему лежит. Ты же знаешь, мне всё даётся легко.
– Это правда.
Сонечка встала из‑за стола и направилась в свою комнату.
– Дочь! Ты посуду‑то помой!
– Извини, мам! Помой сама! А мне надо скорее собираться, а то на последний автобус не успею!
– Какой автобус?! С ума сошла!
– Я к папиной сестре в Москву поеду. Она меня давно к себе звала. У неё поживу и разузнаю всё, подготовлюсь, попробую поступить. Дай денег на дорогу, пожалуйста!
– Да. Милая, у меня и денег‑то нет! Ты же знаешь, зарплата на фабрике только послезавтра, а от старой не осталось ничего!
Сонечка растерялась.
– Совсем ничего не осталось? Может, займёшь у соседей.
– Остынь, дорогая. Сгоряча нечего решать ехать. Никуда я тебя не пущу. Ночь со своим решением переспи, а там видно будет.
– Ты права. Пойду мыть посуду.
– Вот‑вот. Иди.

* * *

Там, откуда видится всё по‑другому, Видящий Девять Миров улыбался собою Миру, входя в резонанс с подобными себе. Они, восхищаясь собой и друг другом, прославляя Мудрейших, Ведущих Сознательных в Свет, объединённые в многотрудном опыте своём с Вечностью, сливались всё чаще порывом, который зовётся Блаженством. Конструкция многомерного Света, такая хрупкая и неустойчивая, если смотреть снизу, в ракурсе Видящих Истину Девяти Миров, оказалась гениально защищенной от разрушения системой, что часто именуется Тьмой.
Совершенно рассеяно и абсолютно сконцентрировано одновременно, расфокусированным стереовидением, сливающим в идеальный анализатор следы запеленгованной информации, Хором сканировал Натсах.
Одно лишь прикосновение его Высочайшего Внимания, о причинах которого знать не дано никому, вызывало или усиливало уже существующий поток, приближающий Сущего к Мудрости. Он, проведший миллион земных лет в человеческих телах, миллионы лет между воплощениями ожидая подходящих условий в Обители Духа, умеющий ждать, не отягощаясь процессом ожидания, помнил и знал, что награда такой концентрацией Внимания Сущности должна быть заслуженна и своевременна. В опыте Сильного Духа следы радости от встреч с Ведущими, Покровительствующими и Опекающими выводили на этапы активности и духовных побед, вознёсших носителя Индивидуальной Памяти на ту Высоту, что позволяла созерцать Девять Миров.
Трепет Духа, живущего во плоти, отчётливо виден был Хором. Сам Дух Натсах, дремавший устало и заторможено в своей колыбели, не отследил перемен, не успел осознать, отдав все силы заботам земным, оставив материал опыта соприкосновения с Мудростью к рассмотрению в условиях для себя мене экстремальных. Хором знал, что для Натсах – это счастье, которое осознается, выпьется, прочувствуется с великой благодарностью позже. Умеющий Видеть умеет Смотреть. Владеющий Видением может убить, и в праве ввести в просветление, но Сила возникла с умением Жить, а значит не Быть в разрушении.
За много богатых опытом и трудных земных лет Он научился смотреть и не замечать того, что под его взглядом могло бы принять угрожающие для жизни формы энергий. Он умел нейтрализовывать свои собственные влияния, защищая от них мир, не выпуская их из своей вселенной. Во власти Его было Внедрение. Он знал, но не пользовался Силой, накапливая её, приумножая, обходя соблазны намеренного Влияния, мимоходом, побочным эффектом самого своего существования, обычно глядя мимо, сквозь, посредством гасящего Суть свою Образа, подпитывал каждого тем, чего тот истинно был достоин.

* * *

Сонечка мыла посуду, раздражаясь самим этим процессом. С горьким оттенком вспоминала она свои недавние порывы стирать любимому бельё, готовить вкусные обеды, рожать детей, желание быть образцовой женой и любящей матерью.
Удивительные перемены в осознании происходящего дочерью поддерживала и мать, напряжённо, по мере возможностей собранно, молящаяся за благоразумие и счастье своей Софьи.
Девушка ощущала себя рождающейся заново. «Господи! Что же за затмение‑то на меня находило такое?! Что же за мысли‑то меня посещали? Как же я могла думать‑то отдать себя в домохозяйки?! Зачем же это, если так много всего другого неизвестного, куда можно попробовать окунуться?! Чуть было я не влипла! Сейчас бы сранки‑пелёнки, и прощай возможность учиться! Любовь! К кому любовь?! Из‑за старого козла вся жизнь в этой деревне?! Всю жизнь на его лысину только и смотреть?!» Раздражение вызывал добротный, но старый, деревенский дом, видевший на своём веку и Отечественную войну, и послевоенную разруху. Подкрашенный, обновленный, просторный для двоих, но не имеющий из признаков цивилизации ничего кроме электричества и газовой плиты, он вдруг показался совершенно надоевшим и неинтересным. Душа требовала перемен. Сонечка вышла на крыльцо, решив спросить у матери, не нужна ли помощь в огороде, и почувствовала резкую неприязнь к дому напротив, которая окончательно разрушила сложившийся за последний год привычный ход мыслей и дел.
А на территории соседского участка Марина тем временем ощущала себя более чем комфортно. Жизнь казалась ей удивительным приключением в компании милых и доброжелательных людей. Кот был очарователен, муж благороден, дом гостеприимен и надёжен, фавн красив и умён, хозяин честен, хозяйка чувствовалась вообще родной и любимой. Солнечный день манил жизнерадостностью в сад.
Свежесть и прохлада, царившая под высокими и раскидистыми яблонями, вливалась легко и естественно с каждым дыханием в лёгкие, в кровь. Марина счастливо впитывала в себя красоту, любуясь грацией стволов и ветвей, пышностью крон, яркостью красок. Захотелось дотронуться до упругих листьев, почувствовать кожей их совершенство. «Здравствуй, чудесное дерево! Здравствуй, красавица, здравствуй, плодоносица! Будь сильной и стойкой, яблонька! Морозов не бойся и засухи! Ветрам не давай сломать себя! Тяжесть плодов своих выдержи!» Благодарное дерево нежно касалось листьями лица и шеи, ветви будто бы потеряли жёсткость и мягко пружинили, пропуская человека ближе к стволу. Руки сами легли на корявую и усталую поверхность сильного древа. Прижавшись к нему грудью, слившись телом своим с телом растения, девушка подняла лицо вверх: «Мы с тобой одно целое сейчас. Чувствуешь? Ты берешь тепло моего тела и души. А я становлюсь сильной и обильно плодоносящей. Жизнь моя принесёт мне теперь много плодов разных, но несомненно полезных, радующих людей и тех, кто смотрит сейчас». Сама удивляясь мысли своей, откуда‑то зная, что на неё точно смотрели, и не испытывая ни малейшего смущения при этом, Марина приняла решение быть более прежнего бдительной в отношении своих слабостей.
«Интересно, а мои желания говорить с деревьями – это сила или слабость? Видимо, не то, и не другое. Это просто моё понимание жизни». Оказавшись рядом со старым облезшим и потрескавшимся, покосившимся забором, она невольно посмотрела через широкую щель на территорию соседского участка и заметила стройную фигурку на огороде. «Какая красивая! Господи, какая же она красивая!» Зависти не было, был только восторг. Сонечка, строившая в этот момент свои отношения с растительным миром, почувствовала взгляд из‑за разделяющих приусадебные хозяйства дощатых щитов. Ей стало неловко и захотелось закрыться от глаз, хозяина которых рассмотреть не было возможности. «Кто бы ты ни был, уйди Бога ради! Нечего пялиться на меня! Уйди, уйди!» Марина уловила смысл правильно и снова направилась в глубь сада.

* * *

Тел старался быть беспристрастным. Он помнил, как сложно давалось это на Земле. Здесь, в Обители Духов, без бремени тяжёлых и вязких в инертности своей энергий, которые так необходимы людям для поддержания жизни физической оболочки, справляться со своими индивидуальными предрасположенностями было проще. Однако Тел был неудовлетворён собой, как наблюдателем, а Натсах, как значительной фигурой в их общей игре на Земле:
«Ты бы знала, девочка, что испытала желание спрятаться от себя самой! При чём от взгляда сильнейшей и чистейшей своей стороны. Как символично! В одних условиях ты молодец, а в других пока не справляешься. Скверно».
Хором перевёл своё внимание на связь состояний Тела и Нат. Их поля входили в резонанс нижними, грубыми слоями. Мудрейший призвал ингибитора Гена и переключил себя на другие процессы.
Ген, обогащённый новыми знаниями о мире и о себе, вышел из созерцания в пространство наблюдений и присоединился собою к событиям в земном квадранте 2543.

* * *

Евдокия с мужем провели почти сутки в состоянии похожем на больное или, скорее, бредовое. Фавны не теряли времени, приводя несколько запущенное лесное хозяйство в порядок на свой манер: они поставили новую поленницу и загрузили её дровами, поправили крыльцо и расшатавшуюся дверь, заменили прогнившие ступени, стащили к избушке около десятка поваленных, старых деревьев и распилили их на чурбачки. Сау, нагулявшись по лесам и набрав достаточно новой для себя информации о людях, тоже с удовольствием проявилась, как незаурядная хозяйка. Найдя под скамьёй раскрытым, но не разобранным до конца Евдокией, зелёный рюкзак с хлебом, маслом, сыром и чем‑то ещё, а в погребе традиционные для людей запасы картошки, лука, моркови и солёных грибов, она сотворила нечто, что было позже признано и носителями копыт и лицами, не обременёнными такими излишествами, как вполне съедобное и даже вкусное. Устав тесниться в помещении кухни, рядом с печью, чтобы не затекали от неудобного положения за обедом хвосты, Сутр с Певцом вынесли скамьи и стол из дома на поляну. Решив не будить людей, а дать им как следует отдохнуть в послеоперационный период для тонких тел, носители рогов за трапезой обсуждали способы возвращения двух Сутров, нелегально пребывающих на заповедной территории другого мира. Певец говорил:
– Я не могу не возвращаться на ночное время. Я старший. Может потребоваться информация или поступят новые вводные. Так рисковать нельзя! Я всегда отчитываюсь по возвращении.
– Однажды этого не потребовалось.
– Только однажды! Это потому, что ты была по ту сторону! А теперь ты находишься здесь! О чём ты думала, когда затевала это?
– Я не жалею о совершённом. Я многое поняла и узнала. И вообще, если потребуется, я могу долго находиться в этом мире: столько, сколько нужно.
– «Я! Я! Я!»… Послушай себя, Сау!
– Ты не слышишь себя.
Сау кокетливо улыбнулась и продолжала:
– Ты чувствуешь силу своей индивидуальности не меньше меня и упоминаешь об этом так же часто. Кстати, не вижу в этом ничего дурного. Что плохого в понимании собственной ценности? На сколько я успела рассмотреть и проанализировать проблемы людей, именно неуважение к собственной персоне, а как следствие, и к персоне рядом стоящего, приводит к быстрому дряхлению физического тела. Плоть же живёт на потребностях «Я»! Для нас это естественно, а их головы ещё предстоит поправить… Иначе они вымрут. Собственно, это пока мой предварительный прогноз. Возможно, будут другие варианты. А ты, мой великолепный вождь, кажется, инфицирован бациллой человеческого мира, если так реагируешь на идеи самореализации!
– Думаю, у них есть чему поучиться. Иначе не было бы Великого Слияния! Оно же является естественным процессом взаимопроникновения и взаимополезным обучением – по сути, расширением всех субъектов!
– Не митингуй! Я всё понимаю. Но помни, что люди живут пока гораздо меньше нас и очень много болеют. Не стоит разрушать своё прекрасное тело, совершенствуя душу.
– Люди так не считают.
– Они просто не умеют набирать опыт, не разрушаясь. Думаю, если бы у них получалось сохранять и преумножать энергии духа, не умерщвляя плоть, они бы стали только счастливее и мудрее. Перенимая у них лучшее, не потеряй, что имеешь! Мне нужен здоровый и красивый муж! Моё «Я» нуждается в сохранении твоего!
Сидевший молча, Сутр активизировался:
– Подожди, сестрёнка, подожди! Что значит сказанное тобой только что? Вы договорились о совместной жизни?
– Вообще‑то нет. Но моя интуиция подсказывает мне, что Певец хочет того же, что и я. Разыгрывать традиционные уговоры согласной невесты не вижу смысла, как и не думаю, что необходимо ждать, когда жених вообще соберётся этим заняться. Вы не согласны, мальчики?
Смущённо сопя, оба фавна соображали, что ответить. Сау равнодушно пожала плечами:
– Ладно. Нет – так нет! Консерватизм на плодотворной почве этого мира, я вижу, дал мощные корни. Не погубите в его сетях свои тела!
Певец, потеряв благородное очарование спокойствия, суетливо прокомментировал собственное молчание:
– Я же не сказал, что меня это не устраивает. Я согласен. Просто неожиданно всё!
Сау удовлетворённо кивнула:
– Вот и хорошо.
Вечерело. На обновлённом крыльце появилась заспанная, с отёкшим лицом, баба Яга:
– Что‑то неспокойно мне. Как будто происходит что‑то.
Сутр улыбнулся в своей уникальной манере – сердечно и горделиво одновременно:
– Так всегда что‑нибудь происходит. Разве это повод для беспокойства? Евдокия философски констатировала:
– Умник… Новое что‑то происходит, ранее не опробованное, а потому тревожно: можно не справиться. Не хотелось бы ещё раз оплошать.
Сау поинтересовалась:
– Ещё раз? А когда он был этот раз?
– Да не так давно. Вот ради этих красавцев нагородила я огород.
– Что‑что?
– Да… Вышли, так сказать, в люди. Отхвачу я за это творчество…
– Не факт. В космосе авантюризм уважается.
– Что‑то я не заметила.
– Может, пока не умеете просто.
Фея, покачиваясь так, будто у неё не ноги, а протезы, понесла отоспавшееся, но так и не отдохнувшее до конца, больное тело своё к роднику умываться. Села на колени в траву, опустила руки в холодную воду, с наслаждением впитывая кожей её свежесть. Зачерпнула в ладони толику прозрачной, целительной силы стихии и, как никогда, ощутила волшебную мощь перемен. Восторженно, подобно детским состояниям осознанного интереса к новизне жизни, будто впервые коснувшись воды, ощущая внезапную торжественность соприкосновения, как магический акт, погрузила лицо в мокрые ладони и разревелась от счастья.
Взволнованные фавны, торопливо приблизившись к женщине, привычно подключили программы ментального анализа нестандартной ситуации. Певец учтиво поинтересовался:
– Может помочь тебе в чём‑то, Евдокия?
Она повернулась к нему, смеясь и плача, чувствуя себя полной дурой и не чуть не смущаясь при этом:
– Нет‑нет. Всё хорошо. Хорошо жить‑то! Сау понимающе закивала милой головкой:
– Понятно. Процесс пошёл.
– Какой процесс? – не поняла женщина.
– Выздоровления. Но вы не обольщайтесь: он быстрым не будет. Слишком уж всё запущено.
– Ох! Спасибо тебе милая и на том! Одна мысль приятна, а там будь, что будет.
Чай сели пить все вместе, с пробудившимся лесником. С каждым глотком напитка, настоянного на лесных травах, казалось, возвращались силы. Голова хранительницы снова начинала работать в привычных ритме и русле. Свои ощущения беспокойства она связала с необходимостью срочно отправить в свой мир обоих Сутров и рассказала об этом присутствующим за столом. Ей не возразили, а принялись энергично соображать, как это сделать. Евдокия периодически сокрушалась, глядя на Сау:
– Ты чем, милая, думала‑то, когда в портал ныряла? Любопытство и кошку сгубило, а уж более разумного‑то быстрее не пощадит.
– Брата всё равно возвращать надо. Если придумаем как, то и я вернусь.
– А сама‑то ты, что себе думала? На что надеялась? На помощь мою?
– Да, вообще‑то.
– Спасибо за доверие. Постойте‑ка. Кошку. Кошку. Кажется, есть! Придумала! Счётчик, говорите, лишь на факт пересечения телом границы реагирует? Размер тела роли не играет?
– Кажется, нет.
– Кажется? Ну да будем пробовать – другого‑то выхода не вижу. Ты, Певец, завтра побольше команду собери, постарайся, чтобы плюс‑минус один фавн никому в глаза не бросался. А ты, Серёжа, давай срочно в деревню за котом и обратно: одна нога здесь, другая уже там! Сергей Алексеевич удивлённо уточнил:
– За котом? Каким котом? Зачем?
– Ты отдохнул? Выспался? Бегом сможешь? К ночи успеешь?
– Должен успеть. Кот‑то откуда?
– Кот у нас в доме, в деревне. Вернее, котёнок ещё. Фёдором зовут. Там ребятишки с ним, они тебе его найти помогут. Если сбежал, то любого кота мне привези, но лучше этого. Он, похоже, умный очень.
Лесничий быстрым шагом удалился в чащу, в направлении дачных участков: он почти бежал к машине, не очень понимая, как кот может спасти ситуацию, но жене предпочитал доверять. Почти на границе таинственного заболоченного пространства и изведанных садоводами мест почувствовался запах дыма. Обеспокоенный, он побежал.

* * *

Проведя вместе с Рубиной почти два дня, Сусанины стали чувствовать себя с ней уже вполне комфортно. Сидя за столом с цыганкой, разложившей колоду Египетских карт Таро Эттейлы, Василий, бесцеремонно встревая в магический процесс, задавал вопросы о значении изображённых символов:
– Странно, Рубина! Алхимик – последний аркан, семьдесят восьмой! Последняя точка должна быть переходной на следующий виток спирали в развитии, а, значит, оптимистичной. Безумие, сумасшествие. Слишком трагично.
Рубина терпеливо объясняла кое‑что и мудро оставляла широкую возможность для творческого размышления:
– Всё двойственно. Занявший глупую, невыгодную позицию, падая, теряя, погибая, сам приобретает бесценный опыт и даёт материал для анализа всем, кто его наблюдает. Да и факт сумасшествия относителен. Открытость, храбрость, безрассудство в следовании за голосом сердца, доверие – всё это может выглядеть глупостью в глазах не желающих видеть истинную суть происходящего.
Сонечка, получив от матери информацию о гостях в соседском доме, почему‑то перестала торопиться в Москву и норовила найти себе занятие на огороде рядом с забором, часто прикладываясь к щели, чтобы разглядеть происходящее за ним.
Марина бродила по саду с блаженно зажмурившимся Фёдором на руках и общалась с деревьями. В самом дальнем углу сада, если смотреть от сельской дороги, казалось, вчера был низенький частокол, за которым располагалось чьё‑то заброшенное хозяйство. Девушка видела там старый дом с заколоченными окнами. Сегодня же картина была совершенно другая. Нелепым образом яблоневый сад переходил в сосновый лес, похожий на театральные декорации своей неподвижностью. Однако это обстоятельство не вызвало ни удивления, ни страха. Марина всё в этом же блаженном порыве общения с миром молчащих, но излучающих благодарность, деревьев ступила на мох и, приветствуя высокие стволы, уносящие в небо колючие кроны, медленно пошла вперёд.
За несколько мгновений до того, как кот и его подруга ступили в лес, Сонечка видела дрогнувший воздух, изменивший привычный пейзаж. А когда двоё углубились в лесной массив, которого здесь быть не должно, она, не решаясь кричать о таком странном явлении на всё село, побежала, огибая разделяющий участки забор, к хорошо знакомому дому, надеясь там кого‑нибудь застать. На бегу она постоянно оборачивалась и смотрела на заметные, казалось, отовсюду высокие сосны, поднимающиеся сразу за яблонями соседнего участка.
Василий вытянул семнадцатый аркан: «Смерть». Рубина спокойно начала было рассказывать о философском значении освобождения от физических пут бренного тела, но в дверь без спроса влетела девушка с признаками перевозбуждения на лице:
– Тётя Руба! Там лес появился за вашим садом! В него гостья ваша пошла с котёнком! Пойдём быстрее!
Скорее догадавшись, что вбежала именно Сонечка, чем узнав её после пятилетнего перерыва в общении, цыганка хотела сделать замечание неучтивой соседке за отсутствие приветственных слов, но решила всё‑таки сначала посмотреть на то, что так могло удивить разумную некогда девочку и пошла на двор в указанном ей направлении. Через минуту все трое были на границе не совместимых в природе зон. Марины уже не было видно. Цыганке вспомнились снившиеся черти, а Василий, сильно обеспокоенный безрассудством жены, ушедшей в никуда, помня выпавшую «Смерть», перескочил на следующий виток спирали своей любви, получив мгновенно эффект обновления подзабытых нежных чувств.
Сонечка зачем‑то сделала шаг в сторону спящего, словно неживого, леса и пропала вместе с ним в дрогнувшем воздухе.
Всё произошло так быстро, что не привыкший к такой информации мозг не справлялся с анализом ситуации. Цыганка и покинутый муж тупо смотрели на заброшенный дом, утопающий в буйной растительности за низеньким частоколом. Время приобрело новые свойства: количество его энергии не идентифицировалось.
К озадаченным и заторможенным людям со стороны дома лесничего подходил сам Сергей Алексеевич.
Любовь Рубины к зятю за выгодную непохожесть на известных ей сельских мужиков не очень пострадала от рассказа Марии Петровны, и цыганка бросилась на тонкую шею бывшего интеллигента по‑матерински искренне. Она сбивчиво объяснила произошедшее на территории их владений и выжидающе уставилась на уважаемого ей, как образованного и умного, родственника. Навалившаяся ответственность за три дела глобального характера сразу странным образом мобилизовали мозг, тренированный медитацией, на спокойную, собранную рассудительность. Много лет спустя, когда Сергею Алексеевичу удасться с нескольких сторон увидеть происходящее здесь, он должным образом оценит старания Тела и группы сотоварищей. Смотрители пытались проконтролировать и направить в нужное русло события, которые развивались уже по незапланированному сценарию, в том числе и посредством помощи центральной нервной системе его, почти что реализовавшегося, по достигнутым результатам йога.
А пока два больших полушария успешно анализировали поступающие данные с логической и интуитивной позиций. Через пять минут после начала обычного для этого места вселенной хода времени, лесничий выдал свои соображения шокированным слушателям:
– Не смотря на происходящие перемены в пространстве, мне необходимо остаться в зоне досягаемости для начальства. На наших территориях начались пожары, да ещё в нескольких районах сразу. Я нужен здесь больше, чем в каком‑либо другом месте вселенной, хотя везде, похоже, становится жарко. Вам придётся мне помочь, а заодно и, возможно, получить информацию о происходящем здесь от. Ну, кто‑нибудь из тамошних вам подскажет, я думаю.
Василий с Рубиной молча хлопали глазами, пытаясь не упустить ничего из сказанного.
– Найдите любого уличного котёнка, посадите в сумку, чтобы не убежал, и езжайте к «Мирному». Но. Как же вы доедете‑то? Ты автомобиль умеешь водить, парень?
– Не приходилось.
– Хорошо. Я вас довезу. А там сами доберётесь по ориентирам до сторожки. Я объясню как. Ты, теща дорогая, не удивляйся только ни чему. Дочь тебе всё расскажет, если надо. Там существует потребность избежать конфликта в параллельном мире. Зачем‑то нужен обязательно кот. Евдокия твоя, только не волнуйся, мать, с этими параллельными мирами на «ты». Она тебе подскажет наверняка чего‑нибудь и с вашим лесом в соседнем огороде. Собирайтесь и кота найдите! Кота! Я на пять минут в лесхоз и быстро вернусь!
Ничего не понимающие, но разумно предпочитающие слушать того, кто явно чувствует себя уверенней в новой ситуации, цыганка и крупный юноша ярко выраженной славянкой наружности, не обращая внимания на удивлённых редких прохожих, ловили ошарашенного от их наглости сиамского красавца, вышедшего прогуляться из самого дорого с виду на улице дома.
Кот был пойман. Он отчаянно царапался и кричал дурным голосом, но на его зов никто не отреагировал – ни прохожие, видно, подумав, что так и надо, ни хозяева.
Через полчаса Сергей Алексеевич доставил к «Мирному» тёщу и новоиспечённого сотрудника по службе межмировых взаимодействий на своём «Москвиче». Всю дорогу с ними ехал работник лесхоза, взятый с собой по надобности чрезвычайной ситуации, возникшей во вверенных лесничему угодьях. Он сидел рядом с водителем и удивлённо слушал вопли из кожаной сумки, которые издавал оскорблённый и полупридушенный кот. А когда цыганка в длинной юбке и её, очевидно, молодой прихвостень потащили животное в лес на закате дня, в не перегружавшуюся от рождения голову вечно пьяного труженика села полезли дурные мысли. Лесничий страстно желал паре с недовольным судьбою котом добраться до места засветло, а себе успеть сделать всё необходимое по предотвращению большой огненной беды в лесу.

* * *

Евдокию всё ещё одолевало волнение. Она предчувствовала несостыковку в череде своих действий по возвращению гостей в их мир и посвятила‑таки фавнов в свой план, не дожидаясь прибытия мужа. Её предложение было признано мудрым, и Сау, успокоившись, стала задавать фее интересующие вопросы относительно энергетического строения людей. Женщина отвечала сбивчиво, комментарии исследовательницы слушала невнимательно, думала о своём: «Дымом пахнет. Или кажется? Вроде торфяники горят. Не хорошо».
В лесу сумерки наступают быстрее и ощущаются заметнее. Когда глаза, перестроившись на вечерний режим, стали уставать от напряжения, вглядываясь в чащу, из леса на поляну выпорхнула радостная Марина с удивлённым и любопытным Фёдором на руках:
– Господи! Как хорошо, что я вас нашла! А я думала, что заблудилась! Лица Евдокии и фавнов уподобились выражением морде недоумевающего кота. Девушка рассказала, как могла доходчиво, о произошедшем с ней, а в ответ на наводящие вопросы сообщила, что лесничего не видела и инструкций от него по доставке животного не получала.
Все решили, что появление девушки с котом – это добрый знак заботы о них Высших и не удостоили сам факт открывшегося перехода в соседнюю зону Земли никакими комментариями. Марина тоже не стала заострять на этом внимания: «Всякое бывает.»
Приняв план Евдокии, как единственно возможное руководство к действию, Сау тут же приступила к налаживанию отношений с Фёдором, по примеру Марины, неловко почёсывая котёнка за ушком. Тем временем ещё двое с кожаной сумкой вышли из леса и приблизились к сторожке.
– Мамочка!
Как маленькая девочка, обрадованная появлением матери, большая и грузная тётя Евдокия, забыв о нестандартных обстоятельствах встречи, распростёрла объятия и зашагала навстречу неожиданным гостям:
– Мамочка! Как ты здесь оказалась? А ты, милый, какими судьбами? За женой никак?
Марина уже бежала следом за феей, и Василий, узрев свою меньшую по весовой категории физической оболочки духа половину, согласно закивал головой и молча опустился на землю благодарить про себя проведение за благоприятное стечение обстоятельств. В сумерках не разобрав из‑за слабеющего к старости зрения, кто окружал дочь, Рубина радовалась свиданию с ней и торопливо причитала, поспешно наставляя Евдокию на путь истинный:
– Живёшь, как отшельница, доча, за собой не смотришь, постарела, подурнела, растолстела, мужа, почитай, потеряла. Нельзя оставить тебя и на пять лет! Как маленькая, ей Богу!
Фавны подошли поближе, заинтересовавшись молодой и красивой мамашей бабушки Евдокии. Теперь цыганка разглядела их во всех деталях и, подобно крупному русичу, замолчав, присела на землю подумать. Хранительница удовлетворённо подвела чёрту:
– Я тоже тебя люблю, мама. Отдыхай пока с дороги. Сау! Останешься с ними.
Евдокия показала на сидящих в траве: Василия, пристроившуюся с объятиями к мужу Марину и собственную родительницу, снова потерявшую навык соображать левым, ответственным за логические выводы, полушарием мозга.
Выловив из полевых цветов весело знакомящегося с новыми местами котёнка, фея направилась в сопровождении двух мохнатых нижними половинами тел мужчин вглубь леса. Вечно активная, Рубина нашла‑таки себе применение: она уже молила Бога о сохранении разума ей и о прощении всяческих грехов всем присутствующим.
Молитва дала результат незамедлительно, и через пять минут сиамский кот, зашевелившись на дне кожаной сумки в вялой попытке выбраться на волю, переключил на себя внимание всей оставшейся у лесной сторожки команды и вернул нервной системе каждого желанный тонус. Вполне зрелый, не менее года возрастом, красавец, оказавшись на земле и не будучи ограниченным в движении, теряя в ужасе от новой обстановки достоинство, повёл себя, как заурядный, подзаборный тип, суетливо забравшись на ближайшее дерево – единственную высокую берёзу в царстве безусловного преобладания мощных сосен.

* * *

По дороге к переходу Евдокия давала рекомендации обоим попутчикам по кормлению котов и их гигиене на случай, если четвероного друга придётся надолго задержать в их мире. Фёдор недоумевал, но предпочитал довериться человеку, которого знал вечно по меркам Земли: Кирун отподличал своё уже очень давно, и к сознательному предательству склонен не был. Сделав вывод о неизбежном переходе в помощь большим, похожим и на людей и лохматых коров, существам, кот предпочёл сразу смириться с этим и, любопытно вертясь на руках хозяйки, стал благосклонно изучать двоих с голыми торсами. Как и у людей, эфирные тела этих новых для Фёдора форм жизни были многоэтажными. Кот знал, что чем более организован, выше Духом, мудрее человек, тем многослойнее и стабильнее его энергетика. Видимо, у тех, кто головой и туловищем был похож на человека, дело обстояло аналогичным образом. Первый слой эфирного поля, прикреплённый непосредственно к физическому плану, то есть, составляющий наполнение плотного объекта, абсолютно повторял его форму во всех деталях и выглядел нежноголубым свечением. Второй этаж, поглощающий формоопределяющий слой, был более высокочастотен для принимающего зрительного анализатора, то есть глаза, и потому менее заметен. При имеющемся навыке настройки Фёдор быстро проявлял этот уровень излучения и мог сравнить яйцеобразные заслоны индивидуальности людей от разрушения с куполами фавнов, приближающимися своей формой к шару. Третий этаж, а для большинства народонаселения Земли и последний из‑за отсутствия стремления к жизни в высоком её понимании, проявлялся неохотно и не всегда. Здесь, в экологически чистых условиях заповедной во всех отношениях зоны, прекрасно просматривалось строение и женщины, и обоих мужчин, которых про себя кот называл самцами. Тонкая нить, упругая, как натянутая струна, зацепившись, заякорившись об основание туловища, между ногами, устремлялась ввысь, теряясь из виду в бесконечных просторах вселенной. Если бы вечный кот пожелал продолжить свои наблюдения в абсолютной тишине и, если бы ему повезло с такими условиями эксперимента, то он обязательно услышал бы своим чутким ухом уникальное, неповторимое звучание каждой струны, разделяющееся при упорной настройке на целый спектр отдельных тонов, будто входящих друг в друга и утончающихся. Но он довольствовался видимым, которое давало ему массу информации для обработки мозгом, задействованным, в отличие от среднего человека, на все сто процентов. Кот видел и тем, что люди горделиво окрестили бы третьим глазом, и, не предполагая даже, что это зрение аномально, проникал в суть вещей ещё глубже, видимо, задействовав и четвёртый, и пятый анализатор. Успешно настроившись на следующий, поддерживающий натяжение светящейся струны, этаж эфирного плана, Фёдор успел обратить внимание на разницу в этом отделе структур людей и тех, кто верхней частью тела был им подобен. Потом, много веков спустя, когда его удивлённо спросит старый и мудрый друг: «Скажи, вечный кот, как ты ухитряешься видеть закрытое?», – предпочитающий не менять вид своего тела, ответит: «Никто не прячется от кошачьего взгляда».
А в день благословения Высшими авантюристических мероприятий на Земле он, видевший великое многообразие форм и содержаний, впервые в своей уникальнейшей жизни, был посажен под правую ягодицу на лохматое бедро рыжему, напоминающему многим человека, существу со следующими наставлениями хозяина: «Держись крепко. Слезешь только, когда снимут! Слушайся Певца, он – твой хозяин на время». Коготки мягко вошли в крепкую кожу, покрытую шёлковой каштановой шерстью. Фавн достойно перенёс вживление чужеродного тела, доставляя коту истинное удовольствие от взаимодействия с таким покорным и качественным подопытным материалом.
Певец вошёл в переход, оставив на счётчике показание «Один». Евдокия уже привычно оседлала Сутра, и благородный фавн, незаметно для себя вошедший в поле, которое люди бы окрестили альтруизмом, расширился тонкими своими телами от удовлетворения выполняемой миссией и сосредоточено зашагал к избушке.

* * *

Сонечка ступала по мягким кочкам, утопая старенькими шлёпанцами во влажном, нежном мхе. Длинные сосновые иглы и мелкие веточки кололи открытые пальцы ног, набивались под стопу, отвлекая, мешая сосредоточиться на чём‑то очень важном, витающем в воздухе. Как только исчез соседский сад вместе с его старой хозяйкой, бабушкой Рубой, и неизвестным молодым парнем, стало почему‑то необыкновенно хорошо и спокойно. Пространство дышало своим расположением, даже, казалось, доверием.
При том, что девушка выросла в деревне, рядом с сосновыми борами, ей случалось как‑то больше бывать в смешанной зоне местных природных заповедников, чем бродить по болотистой местности. Этот лес точно был не знаком, не изведан. Возможно, ноги сами во время походов за грибами и ягодами уносили хозяйку подальше от затаившейся неподвижности, играющей в отсутствие жизни.
Сосны с огромными, высокими кронами, чёткостью распределения тусклого света и сочных теней, упорядоченностью и неестественной чистотой похожие на театральные декорации, казались введёнными в анабиоз. Страха не было. Наоборот: не смотря на неподготовленность к встрече с подобными пространственными аномалиями, Соня испытывала то, что можно назвать ощущением судьбы, предопределённости. Наконец‑то удалось чётко сформулировать давно просившуюся мысль: «Всё правильно. К этому всё и шло. Со мной должно было что‑то произойти. Что‑то такое, как это. Не знаю, что это, но знаю, что всё к лучшему». Девушка потопталась на пышном, пружинящем под ногами мхе, соображая в каком направлении идти дальше. Вдруг ей показалось, что послышались голоса, и она почему‑то разволновалась, затаила дыхание, прислушиваясь. От усердного напряжения вместо голосов раздался звон в ушах, который, меняя постепенно тон, становился выше и пронзительней. Этот феномен внутренней музыкальности насторожил своим неожиданным проявлением, и Сонечка обеими руками крепко сжала голову, надавливая на ушные раковины, интуитивно стремясь изменить внутреннее давление мозга.
Увлёкшись своим состоянием, она не сразу заметила приближающихся Евдокию и фавнов. Первое, что узрели юные очи, – это торс красивого мужчины плавно переходящий в нечто, напоминающее нижнюю часть хорошего маскарадного костюма. Первой реакцией на увиденное оказалось желание спрятаться. Она резко присела на корточки и стала медленно, стараясь не хрустнуть случайной веточкой, укладываться в мох, высокий, хорошо проминающийся, нежносалатового цвета, как раз под старенький сарафанчик, неизвестно почему одетый именно сегодня.
Лёжа, утопая в высоком мхе, рассматривать происходящее всего в нескольких шагах, было не удобно, однако, Евдокию не узнать было невозможно, тем более что та, не таясь, громко говорила странные вещи:
– Тело его имеет температуру как раз такую, как ваша. Если размеры датчиками не контролируются, то счётчик зафиксирует пересечение перехода объектом с вашей температурой, то есть, фавном. Насколько я понимаю, приборы ваши реагируют на тепловое излучение?
– Совершенно верно. Ты‑то всё это откуда знаешь, Евдокия?
– Муж в армии служил, рассказывал. Я просто творчески пользуюсь поступающей информацией. Так вот. Фёдор – просто подарок судьбы. Он умный, спокойный: вот у меня на руках смирно лежит и на тебе посидит, думаю. Ты главное, по‑доброму с ним.
Голоса стали удаляться, и девушка осторожно поднялась на ноги. Стволы сосен не позволяли видеть сразу всех спутников, но, следуя за ними от дерева к дереву, Сонечка смогла как следует рассмотреть архитектуру тел двоих, которых про себя стала назвать мальчишками. Она хотела было удивиться увиденному, но помешала стойкая уверенность: «Это точно уже было со мной. Мне знакомы откуда‑то мальчики с хвостиками. Откуда‑то. Ай да мальчики! Я же вас уже видела!»
Ощущая азарт, понимая теперь, что оказалась в этом лесу именно для встречи с хвостатыми красавцами, окрылённая новой идеей, собранно и целеустремлённо, девушка шла за судьбой, стараясь быть незамеченной.
Воздух и само пространство подрагивали, очевидно, меняя свои свойства. Это было подобно уже происходившему сегодня в деревне, но будто бы глубже, мощнее, масштабнее. Идущие впереди Сонечки остановились, и девушка решила продвинуться в сторону, чтобы видеть не спины, а лица. Она не заметила, увлёкшись процессом осторожного перемещения, как рядом с загадочной троицей изменилось качество пространства, и оно стало похожим на колышущуюся ртуть. Когда место для наблюдения было выбрано, один из хвостатых парней просто, буднично шагнул в подобие круглого экрана и исчез там, а второй, посадив себе на спину дородную женщину, легко зашагал в обратном направлении.
Сонечка словно притянулась к экрану озорным любопытством и сделала решительный шаг внутрь. Лес снова принял стабильное сонное состояние, и стал похож на картинку своей неподвижностью и слишком яркими для сумерек контрастами света и тени.

* * *

Великолепный экземпляр сиамской породы всё ещё сидел на роскошной берёзе. В опускающейся на землю ночи его уже не было видно, но местоположение безошибочно угадывалось по шевелению ветвей и раздающимся периодически жалобным подвываниям, которые очень отдалённо напоминали кошачьи. Относительно пришедшая в себя Рубина, суетливо пыталась систематизировать всю полученную за день информацию и, следуя как тень за Сау, бесконечно задавала вопросы:
– Кот‑то ей, кот‑то зачем? Детка, ты объясни мне, что происходит‑то здесь? Ты‑то кто, милая? Красавица такая, такая вся ухоженная да нарядная, что ты здесь в лесу рядом с моей Евдокией делаешь? Объясни мне, старой, а то в мои шестьдесят голова уже соображает плохо.
Сау сочувственно посмотрела на потерявшую упругость кожу цыганки и заметила:
– Мне, вообще‑то, тоже шестьдесят, уважаемая! А голова соображает плохо не от возраста, а от нежелания соображать. Простите за дерзость.
– Что ты! Что ты, милая! Сколько угодно! Только поподробнее, пожалуйста, о возрасте и желании соображать.
Неподдельная любознательность новой знакомой подкупила уважающую революционные перевороты устроительницу новой жизни своего мира. Красивая, кареглазая, безупречно, со вкусом одетая, нежно относящаяся к украшениям и мелочам всякого рода, Сау была похожа на Рубину и внешне, и по сути своей. Женщины почувствовали симпатию друг к другу и присели за пустой обеденный стол, стоящий под открытым небом, для обстоятельной беседы. Рядом тихонько пристроились Сусанины.

Глава 16

– Тебе не кажется странным, что наиболее требовательны мы именно к ближним? Почему простить глупость проще чужому? Почему ты готов родного человека ненавидеть за его раздражительность, подхватывая эту раздражительность, заражаясь ей, испытывая неудовлетворённость от себя, от него, от всей вселенной. Почему мелочи являются такими значительными? Почему при благополучии внешнем, логическом, внутри интуитивно ты несчастен?
Ольга Викторовна, дочь своих умных родителей, закончившая и школу, и ВУЗ с отличием, приобрела под бдительным оком матери в детстве привычку использовать свой мозг на полную мощность, перегревая его в изысканиях до головной боли. Получив возможность после рождения Мишки не работать некоторое время на государство за очень смешные деньги, которые предлагали инженерии, она с великим облегчением возложила на плечи мужа и отца обязанности по содержанию семьи и стала с тем же усердием, как и ранее, загружать свой мозг в новом для него направлении. Механически, без особого вдохновения выполняя обязанности домохозяйки, она размышляла о вечном.
До обвала информации о строении вселенной в массы оставалось лет десять‑пятнадцать. И она, несознательно, тычась в темноте неведения во всех направлениях, ища путь к своему свету, с массой подобных себе, мучительно неравнодушных, создавала желанием знать напряжённость, которая притянет потом захватывающий всё, переворачивающий реальность, поток.
Пока, ощущая себя недостойной и одновременно чувствуя протест этой недостойности, не смиряясь с подсказками совести, Олечка насиловала собственные душу и мозг, пытаясь задействовать в этом процессе Лауру Сергеевну:
– Мама, я чувствую себя старой и мудрой, вечной. И при этом мне плохо. Я как будто несостоятельна в чём‑то. Постоянная неудовлетворённость от всего. Радует только Мишка.
– Ну, ты даёшь! Мишка‑то как раз, по‑моему, самая большая проблема! Его воспитывать надо, заниматься им! Растёт нелюдим, ни с кем не общается, никто ему не нужен! А всё остальное? Если ты мужем довольна, так просто прекрасно! Одета, обута, сыта, муж, ребёнок, родители под боком. Что тебе ещё надо‑то? Ты дурь‑то из головы выброси! От безделья у тебя это. Работать тебе надо идти. Лето закончится, отправь Мишку в сад, а сама иди работай! Мальчику надо с ровесниками общаться, учиться коммуникабельности, а тебе переключиться с кастрюль на человеческое общение в хорошем коллективе.
– Да. Наверно.
На несколько дней удавалось погрузиться в заботы с головой, но сны и неуправляемые состояния, как магнит снова тянули в сторону детального разбора существующей реальности: «Господи! Почему же, если всё так хорошо, мне так плохо? Что за необоснованная депрессия? Я больна психически что ли? Может, права мама, и надо выбираться из дома в люди? Почему я в этом не уверена?»
Любовь к близким легко сменялась раздражением, потом переходила в обожание и опять приближалась к тому, что больше походило на ненависть. Наблюдая за метаниями собственной души, Олечка научилась отслеживать причинно‑следственную связь своих состояний и мелких событий бытового характера. Это вдохновило и на время отодвинуло неудовлетворённость собой. Однако всплеск радости по поводу осознанной победы разума сменился ещё большей печалью от понимания собственной несвободы, связанности внезапными эмоциями и чувствами. Знать, что жизнь строится тобой – не значит уметь это делать.
Склонность к самопогружению, чистый воздух, спокойный ритм жизни и преимущественно растительная пища, которую Ольга предпочитала с детства вопреки наставлениям родителей о физической силе, которая у человека, якобы, от животных белков, дали в совокупности интересный результат. Порой, спонтанное спокойствие, являясь передышкой перед прыжком в себя, неожиданно углубляло реальность, проявляя скрытые слои. Как киноплёнка, перед закрытыми глазами в моменты расслабленного отдыха прокручивались неожиданные картины; перед открытыми – случались видения, накладывающиеся собой на привычные объекты. Частыми стали неприятные сюжеты в немом кино, которое регулярно являлось незваным перед сном.
Мрачное, полное боли, человеческих страданий и страстей средневековье появлялось и жило своей жизнью, будто бы ненавязчиво и естественно. Часто виделось некое столпотворение испуганных и любопытных одновременно, по внешнему виду крестьян, среди тёмной массы которых ярким пятном выделялась женщина одетая в белое исподнее платье с непокрытой головой. Её куда‑то толкали пугливо, но агрессивно. Ещё являлись картины более позднего времени, по ощущениям – начало сороковых годов двадцатого века. Людей там не было, а были каменные сооружения, похожие на гигантские печи. Тяжёлые чугунные приоткрытые двери печей и остывший недогоревший уголь в них сами по себе опасности, казалось, не представляли, но серые, очевидно заботливо ухоженные, просторные помещения без признаков какого‑либо беспорядка излучали зловеще.
Ольга Викторовна чётко понимала неслучайность выплывающих будто из бездны сюжетов, но мысль о своей причастности к ним застревала в сомнениях и неуверенности, не находя своего логического завершения, понимания.
Анализировать мрак было неприятно, и женщине, не мудрой ещё и не опытной, удавалось переключиться на светлую, ясную современность, привнося с собой в неё, однако, осадок недодуманного с привкусом давящего, похожего на трусость состояния.
Среди по большей части бесплодных пока размышлений регулярно наведывались идеи о Всевидящих и Всезнающих мудрецах, наблюдающих земную жизнь из невидимого обычному человеку мира. Олечке казалось порой, что её выращивают, как овощ в теплице, хотя это никак не вязалось с её приступами сопричастности возрастом к Вечности. Рой противоречивых соображений выбрасывал на поверхность уверенность в существующих подсказках Высших, которые только нужно уметь рассмотреть. Одним из закодированных по её мнению знаков, которым пытаются акцентировать внимание прибывающих на Земле, были имена, дающиеся от рождения родителями, вроде бы самостоятельно принявшими решение о наречении младенца. Помимо того, что все Вани, Пети, Оли и так далее, были все чем‑то объединены, кроме написания и звучания имени, для конкретного индивидуума люди с какой‑либо зашифрованной одной информацией, как символом, в собственном названии магически притягивают в жизнь некое подобие, аналогию чему‑то очень личному. Так в её жизнь подруги Иры привносили неорганизованность, Тани предательство, Кати нечто новое, почти революционное событийно, Юли умели удивлять положительными переменами в характере, а Лены пытались подмять ситуацию под себя. Все Светы почему‑то оказывались в итоге взаимоотношений обиженными и удалялись в претензиях. С массой других имён отношения протестировать не удавалось из‑за отсутствия нужного количества статистических данных, но и того, что было проанализировано, вполне хватило для чёткого вывода: если человек представляется конкретным именем, то он обозначает интимный оттенок ваших с ним взаимоотношений.
Муж Иван был на жизненном пути единственным человеком с этим именем, и мужчиной единственным тоже. Вспомнилось, что по его наблюдениям годовалой давности, к которым тогда не удалось отнестись с должным вниманием и уважением, все Юры были «чудными, с заскоками», а Александры приносили в жизнь возможность зарабатывать деньги. С опасением, насторожившись, Ольга Викторовна допускала себя в размышления о символизме собственного имени и о протестах сына относительно названия «Миша».

* * *

Из начинающего задыхаться от горящих торфяников леса группами и по одиночке выходили грибники, уставшие от жары и задымлённости. Мишка делал вид, что играет в песке, горкой насыпанном на участке у самых ворот, искусно вводя в заблуждение бабушку, которая, посматривая на него из окна дома, испытывала удовлетворение от рода занятости внука, нормального по её мнению для ребёнка. В действительности же мальчика занимали устало идущие по дороге мимо садовых домиков люди с почти пустыми корзинами. Точнее, сквозь железные прутья ограды Мишка пристрастно наблюдал за стариками, успевая при этом мешать сухой, горячий песок отработанными движениями мастера хлебопёка. Вот бодро, глядя прямо перед собой, прошествовал высокий и худой бородач в кедах и клетчатой рубахе. Под густой тёмной растительностью, закрывающей почти всё лицо, разглядеть красоту или её отсутствие было затруднительно. Сила движений и уверенное целеустремлённое состояние носителя бороды и лёгкой обуви говорили наблюдателю о наличии относительного, по крайней мере, здоровья у человека, и потому особого интереса не вызывали.
Через минуту на той же дороге появились двое, попадающие в сферу исследовательских интересов мальчика. Они шли очень медленно, казалось, ползли, с трудом передвигая тяжёлые ноги в резиновых сапогах. На головах трогательные, почти детские, белые панамки смотрелись нелепо в контрасте с выгоревшими и пожелтевшими брезентовыми куртками, которые совершенно некстати в такую жару были застёгнуты по‑военному на все пуговицы. Семейная пара, прожившая в законном браке пятьдесят лет, и опасающаяся клещей больше, чем потницы и инфаркта, с трудом волоча ноги и пустые, дырявые корзинки передвигалась в направлении своего домика, развлекая себя в дороге пристальным разглядыванием окрестностей. Выдающейся достопримечательностью оказался милый мальчик с выразительными серыми глазами, уверенный в том, что наблюдает здесь только он.
Старый человек, то ли бабушка, то ли дедушка по виду, приблизившись к ограде, хриплым голосом, также не позволяющим идентифицировать половую принадлежность, с трудом проговорил: – Какой очаровательный мальчик!
Лицо розовокожее, с ровными щёчками, было обрюзгшим только снизу и теряло очертание в складках морщинистой шеи. Глаза вполне ясные, видящие, излучали тепло и интерес из‑под густых, нависших бровей с лёгкой проседью.
Мишка с интересом рассматривал фигуру, словно пытающуюся протечь собой сквозь прутья забора. Тело в брезентовом костюме казалось более удалённым, чем его энергетическая структура. Некая плотность, ощущаемая физически, обволокла тело мальчика и прилипла нежно, но навязчиво.
За свои пять лет жизни Мишка успел определиться со своим отношением к старикам: они ему совершенно не нравились. Родных бабушку с дедом мальчик за стариков не считал: эти люди вообще стояли особняком в системе окружающего мироздания просто потому, что были близкими; да и выглядели Кемеровы бодро и подтянуто. А вот встречающиеся на улицах города, гуляющие по дачным дорогам, чужие бабушки в ситцевых пестреньких платьицах и дедушки, пахнущие смесью пота, табака и больного пищеварительного тракта, виделись плохой пародией на неуязвимый по замыслу Творца человеческий род. Мишка недоумевал: как можно в пространстве жизни и света так изуродовать совершенное от рождения тело? Как же нужно захотеть разрушения, чтобы против законов вечно продолжающейся жизни, носитель этой жизни на земле – физический организм так высох, истлел, обессилел? Морщинистые, серые лица, беззубые рты с провалившимися губами, исчезнувшие волосы, пигментные пятна и висящие на тоненьких ножках родинки вызвали первой реакцией брезгливость и отвращение. Мальчик хорошо запомнил всплеск гадостных энергий в солнечном сплетении и, выплывшую в противовес, уверенность в необходимости удерживать себя от подобных чувств. В мозгу маленького, ещё не выросшего телом, человека родилась стойкая потребность: научиться не стареть. Мишка откуда‑то знал, что это возможно. Ещё он был уверен, что начинать работать над этой проблемой нужно сейчас, не откладывая её на момент запуска процессов распада. Наблюдая за своими возможностями, внук и сын неглупых предков своих, заметил, что часто размышляет, используя термины, слова и понятия, которые никто из взрослых при нём никогда не употреблял. Вывод о наличии некоего багажа знаний неинтеллектуального происхождения в смысле традиционного набора информации укрепил уверенность в собственных силах. Доверие к порывам и желаниям души привело к выработке устойчивой потребности изучить и понять носителей тления. Здесь, на даче, исследуемого материала было достаточно. Вопреки обыкновению двое в детских панамках отвращения не вызывали. Они вообще больше походили на отбившихся от ясельной группы детей великанов: розовощёкие, трогательно наивные, неорганизованные, с очевидным избытком никем не востребованного времени их, незаметного большинству, существования.
Удовлетворённо сделав вывод о разнообразии форм внутри исследуемой возрастной категории людей, мальчик утвердился в мысли о существовании возможности найти лазейку в подпространство абсолютного здоровья и красоты, которое бы никак не зависело от количества прожитых лет в конкретной, генетически обусловленной форме.

* * *

Игорь Петрович чувствовал себя плохо от жары и запаха дыма. Хотелось поскорее в каменную Москву с её налаженными системами водоснабжения и канализации. Виктория Глебовна не разделяла этих устремлений, навязчиво утомляя заботой своей, уставшие пыжиться в попытках дать плоды в непригодных условиях существования, кусты смородины и крыжовника.
– Викуся! Ты им не поможешь уже! Грунт – глина с песком, из леса всякая гадость лезет, сухо, жарко!
– Ты огород Кемеровых видел? Условия те же, а результат совсем другой.
– Так они же земли и навоза навезли машин сто!
– Да? Так и нам надо сделать. Сходил бы к ним и узнал, откуда машины‑то и сколько стоят.
Крякнув от досады на собственную оплошность по выдаче несвоевременной информации, главбух пошёл в направлении дома Кемеровых, соображая, что бы такое соврать Виктории Глебовне, что бы устроило всех и походило на правду. Вообще, он был мастер на такого рода выкрутасы и в производственном процессе, и в лично‑семейной жизни, но именно сейчас ничего подходящего в его перегревшуюся систему принимающих и анализирующих нервных волокон ничего не поступало. Расстояние до дома Виктора Владимировича становилось всё меньше. Неудовлетворённость и раздражение ситуацией увеличивались.
На утомлённой солнцем пыльной дороге сидел, очевидно, перегревшийся, ничего не соображающий, белый кот. Завидев на пустынной дороге человека, откормленный, обласканный хозяином экземпляр, потерявший бдительность в рафинированных условиях существования, блаженно и мягко уронил своё роскошное тело на горячую землю, потянулся, заняв собой добрую треть ширины пешеходно‑проезжей части посёлка. «Хорошо ему! Развалился здесь… Обходите его!» – зло подумал Игорь Петрович и вслух скомандовал:
– А ну, брысь!
Кот недоумённо приподнял голову и лениво попытался навострить уши. Раздражение главбуха нашло здесь достойный объект для испытания своей активности и проявилось во всю, создав вокруг доверчиво смотрящего в небо жирного живота, наэлектризованное поле агрессии. Кот живенько встал на ноги и задумался, в какую бы сторону удалиться. Выбор сделать ему помог человек, подоспевший подойти в плотную, и занесший ногу в рваном шлёпанце для выражения недружественных чувств. Очень домашнее животное недоумённо, но с достоинством, направилось к лесу, оглядываясь на главбуха с явным осуждением.
– Посмотри мне ещё! Посмотри! Я вот тебе сейчас!
Игорь Петрович увлёкся процессом сброса своего напряжения на более слабый объект и тоже свернул с дороги. Кот трусцой приближался к соснам, которые выглядели в дымке от пожаров менее контрастно, чем обычно. Продукты горения торфяников не способствовали качественной работе организмов: и оба носителя таких обременительных для слабо развитых сущностей комплектующих, как большие полушария мозга, вломились в задыхающийся от дыма лес.
В азарте, не соображая почти ничего, мужчина удалялся в пространство, ориентироваться в котором было не возможно из‑за отсутствия видимости.
Через час пустого блуждания, обессиливший, почти присмиревший, потративший всё раздражение своё, Игорь Петрович, сидя на мхе, сухом и колючем, порыжевшем за сутки, вспоминал совместную с Викторией Глебовной жизнь, за которую, очевидно, и пострадал. «Ещё кот этот, как назло, попался!»
Из‑под чахлого куста, не поддающегося идентификации вида, устало вышел голубоглазый сиамский красавец.
Кислородное голодание и мистическое стечение обстоятельств, которое иначе, как «проделки лукавого», не трактовалось, стали причиной крайне пессимистичного восприятия этой особи из рода кошачьих. Игорь Петрович был тронут выражением ярких голубых глаз до осязаемого паникой страха:
– Сгинь! Сгинь, нечистая! Ещё один! Господи! Что это? Господи!
Два дня скитающийся по задымлённому лесу в поисках дома, без привычных питания и воды, удравший от своих похитителей, шикарный, с безупречной родословной победителей всевозможных выставок, породистый и заносчивый Френсис‑Александр‑Фред, который в миру назывался хозяевами Трюха, тоже перетрусил до почечных колик.
Кот и человек, поддерживая и усиливая общее, разрушительного характера, поле, с ужасом смотрели друг на друга.

* * *

Ольга Ивановна с грустью наблюдала, как тлели и дымились мшистые кочки, как местами выскакивали из‑под разогревшегося, относительно уже, плодородного слоя язычки пламени, пытаясь стать выше и сильнее, но, не найдя нужной дозы кислорода, разочаровано сворачивались снова под землю.
Несколько часов назад бабушка Оля истощила свои запасы энергии в искренней молитве за любимый лес и теперь могла лишь безучастно созерцать происходящее, медленно восстанавливая силы за счёт высвобождающейся эфирной энергии умирающих растений.
Нежно‑голубые двойники обуглившихся стебельков клюквы, брусники и мха медленно, нехотя отплывали от заземляющей их ранее формы, сливались в единую массу и, утяжеляясь, как остывшие воздушные шары, брошенные за ненадобностью, унылые и бесполезные, бессистемно блуждали над землёй в ожидании своей дальнейшей судьбы. Некоторые, подчиняясь неведомым вероятностным законам, соединялись между собой и превращались в инертные собрания себе подобных, напоминающие сбившийся тополиный пух.
Выпавшие из жизни растения отпускали свою эфирную энергии в свободный полёт, и она, растерянная, недоумённо предлагала себя всем подряд, тяготясь приобретённой свободой.
В пекле пожаров семени выжить не просто, но ведомые силой Мудрости Вечных, многие образования бесхозной энергии находили в почве страстно желающих выжить особей и прикреплялись к ним, защищая собой от огня.
Ольга Ивановна видела неосознанные проявления героизма эфирной материи, начинающей восхождение к высоким формам в своей эволюции, и из уважения к такому порыву простейшей, но важнейшей для продолжения жизни, энергии, пропускала её и в себя. Рядом, жадничая и торопясь, больше отталкивая, нежели притягивая, в спешке и растерянности от отсутствия навыков, охотились за светло‑голубыми комьями элементали. За пару часов баба Оля приобрела достаточное количество дополнительной энергии, чтобы видеть реальность в более оптимистичном преломлении. Она почуяла веяние обновления, некое прогрессивное движение, которое пока не достигло должной высоты в своем проявлении и пользовалось разрушением, как инструментом перемен.
Среди суетливых висельников и беглых каторжан, нашедших пристанище в Святых местах, так же оказались умельцы доить благоприятную ситуацию и запасаться трофеями огня.
В образовавшемся беспорядочном движении вдруг организовалась стабильность, вызванная появлением сильного, энергетичного, большого объекта, напоминающего формой цилиндр. Парализованные мощным управляющим потоком, структурированные и недоструктурированные, недобравшие силы, формы жизни, послушно замерли в тех местах и позах, в которых их застали врасплох. Возникшая наэлектризованность пространства дала бы дополнительную силу огню, но спасительная защита дымовой завесой держала ситуацию в относительном равновесии. Ольга Ивановна, не произносившая бранных слов лет сто пятьдесят, чертыхнулась, и беспомощно замерла, замурованная в уплотнившийся воздух.
Старший местности бессильно, пытаясь быть смиренным к пренеприятнейшей ситуации, размышлял: «Стервятники! Вовремя появились, как всегда. По чью душу теперь?»
Ослеплённый ярким светом и ужасом, Френсис‑Александр‑Фред приходил в себя ещё несколько минут после того, как обстановка в лесу относительно нормализовалась, то есть стала опять лишь удушливо дымной. Человека, с которым они вместе боялись друг друга до появления парализующих огней, видно не было. Трюха уныло нюхал землю, соображая, что предпринять дальше.

* * *

Обретающая в негодовании своём на несовершенство мужской половины человечества оттенок понимания высшего смысла бытия и свой конкретный смысл жизни, Виктория Глебовна становилась моложе и красивее. Гнев праведный выталкивал залежалые пласты её астрального содержания на высоту, где шанс быть замеченной хоть какими‑нибудь Сильными значительно увеличивался. Женщина полыхала хорошо сориентированной агрессивностью. Направленное послание Гусику и всем мужчинам планеты можно свернуть в короткую формулу: «Пора бы поумнеть!» Надо сказать, что способные к восприятию люди обоих полов успешно пользовали и пользуют эту установку, даже не подозревая степень подпитки её Викторией Глебовной. Сама донор для ментального развивающего вихря никогда не заметит плодов деятельности своей и себе подобных двигателей прогресса по причине крайней замусоренности ненужной информацией нетренированного мозга. Виктория Глебовна, решительно рассекая жаркий воздух своим ещё роскошным телом, приближалась к дому Виктора Владимировича. Развёрнутая претензия женщины к мужчине сводилась к следующим очевидным выводам: «Уйти, чтобы задать два вопроса, а пропасть на целый день, зацепившись языком за какую‑нибудь ерунду, когда дома полно забот, может только ребёнок, или безответственный человек, коим и является мужик, по природе своей не обремененный тесными связями, ни с женщиной, ни с детьми её от него же».
Когда Кемеровы удивлённо доказывали отсутствие любого контакта с Игорем Петровичем в период последних двух дней, спектр и амплитуда агрессивных излучений сначала сильно увеличились, а потом резко спали, обнажив Виктории Глебовне её сильнейший страх за собственное будущее. Неопровержимые доказательства бесследного исчезновения человека среди белого дня подкреплялись подсказками того, что у людей с управляемой психикой называется обычно интуицией.
Неожиданно ставшая одинокой, женщина разумно решила обратиться в соответствующие органы. В ближайшем отделении милиции, куда довезли сердобольные Кемеровы подругу главбуха, уже писала заявление о пропаже дочери, Софьи, деревенская соседка Евдокии, Мария Петровна.

* * *

Поздним вечером, почти ночью, за чаем, слушая рассказы родителей о пропадающих в окрестностях людях, Ольга Викторовна ощутила странный душевный подъём, явно спровоцированный этой информацией. Печальная тема активизировала некие глубинные процессы в тех сферах, которые Мудрыми называются уже не душой, а высшим Духом. Перед самым отходом ко сну, Лаура Сергеевна вдруг вспомнила и сказала мужу просто так, вроде бы не к чему: «Скоро 19‑е августа. Праздник Великий – Преображение Господне».

Глава 17

Рубину интересовала тема молодости и причин старения с тех самых пор, как она обнаружила скрытые до момента смерти мужа резервы собственного организма. Через полгода после пережитой трагедии, смирившись с реальностью, сделав некоторые выводы о качестве совместной жизни с любимым, цыганка Крутая почувствовала себя свободной и резко помолодела.
Сельская общественность помнила о погибшем в Афганистане десятью годами ранее сыне лесника и местной целительницы‑гадалки. Видимо поэтому, в основной массе своей, эта самая общественность, в лицах сморщенных старушек и спившихся мужичков, осуждала поздний и несвоевременный с точки зрения печальных событий расцвет специфической и яркой красоты.
Цепляя непослушной, давно потерявшей тонус, синей губой за коричневатый, единственный передний зуб, с трудом выговаривая слова, местная достопримечательность, бабушка Груня, возраст которой никто не измерял с давнего девяностолетия, докладывала свои наблюдения подружкам, не дотягивающим годами ещё до восьмидесяти:
– Женщина‑то. На то и женщина. Сына похорони – плачь. Мужа похорони – плачь. Все глаза выплачь! Страдай! Доля твоя такая. А эта что ж? Срам один.
Солидарные с лидером, почтенного возраста барышни в стоящих колом не первое десятилетие телогрейках, дружно всплакнули о мужьях своих, ушедших в мир иной, сожалея в действительности больше о покосившихся заборах и прогнивших домах, остро нуждающихся в мужской силе. Ольга Ивановна, порой присутствующая незримо для участников вечерних посиделок на подобных собраниях, в тот раз окончательно разочаровалась в духовной зрелости старости, справедливо решив, что мудрость – категория, от возраста биологического носителя не зависимая. Досадуя на потерянное в обществе местных старушек время, бабушка Оля полетела к Рубине, обозвав сельский кворум старожилов «дурами», чем невольно спровоцировала доступ к ним соответствующих полевых структур, которые в содружестве с разнообразной астральной низостью очень скоро помогут бабушкам добить свои истерзанные глупостью физические тела. Активная оптимистка с нетрадиционными для времени и места жительства взглядами на жизнь, цыганка, заслуженно пользующаяся у половины населения уважением, и так же заслуженно притягивающая любопытство, зависть и агрессию, замешанные в равных долях, другой половины округи, интересовала Ольгу Ивановну ещё и по причине прямого родства с выдающимся членом лесного коллектива, коим являлась сама Евдокия. Однако имеющиеся у Рубины способности чувствовать энергетическую наполненность окружающего её пространства, не позволили бабушке Оле находиться даже рядом с деревенским домом лесника, так как по недоразумению усердная богомолица была принята цыганкой за нечисть, по поводу чего были произведены соответствующие обряды с молитвами, защищающими от демонов и приведений.
Когда мать основного, за последние двадцать лет, персонажа лесной истории появилась в местах обитания неупокоившихся после физической смерти без вороха астральных защит, видимо, по причине стрессовой ситуации, бабушка Оля была уже осторожна: она не проявлялась сама и усердно отгоняла от людей с сиамским котом любопытных топляков и висельников, стремясь создать наиболее комфортные условия в пути для уважаемого гостя.
Заинтересованность длительной функциональностью физического организма собрала ожидающих возвращения Евдокии людей вокруг представительницы параллельного мира, которая, очевидно, преуспела в вопросах борьбы со старением. Ольга Ивановна старалась не мешать и парила рядом незаметно, медленно кружа вокруг сидящих в сумерках за столом под открытым небом, с удовольствием рассматривая красивые лица и тела, мимоходом нежно отгоняя от них комаров.
Цыганку слегка потряхивало от перевозбуждения и ощущения близкого прозрения. Сусанины чувствовали себя счастливчиками, прошедшими отбор в межгалактическую экспедицию. Сау наслаждалась всеобщим уважением и восхищением. Она говорила:
– Я заметила отсутствие психического здоровья у людей. Говоря вашим языком, вы стремитесь к превосходной степени всего, что вас окружает. И получаете это. У вас всё «пере», чрезмерно. Вы всё хотите быстро, сейчас же! Марина спросила:
– А что в этом плохого?
– Вот‑вот… Склонность к философии тоже чрезмерна. Любители поговорить разговорами и заканчивают почти все свои высокие порывы… Я объясню, конечно… Постараюсь. Вообще, «плохо» и «хорошо» – категории субъективные. Во вселенной всё строго рационально и целесообразно. Плохого нет ничего. Есть чёткое соответствие причин и следствий. Одна из причин быстрого старения, то есть разрушения ваших организмов – это постоянное перенапряжение по любому поводу, которое блокирует течение энергий обмена с окружающей вечной вселенной. С Вечностью! Понимаете? Рубина молчала, синхронизируя свои жизненные позиции и выводы с только что понятыми идеями. Марина недоумённо начала рассуждать вслух:
– Я считала, что вечного нет ничего. Если посмотреть вокруг, так всё меняется непрерывно! Смена времён года, стадии роста человека, животного, растения. Всё движется!
– Конечно, движется. Так пусть и движется само, как ему положено Высшим. Люди же всюду пытаются придать ускорение, разрушая заложенные природой законы, тем самым разрушение, пропуская в себя.
– Не понимаю. Так всё же стареет и умирает!
– Вот‑вот! Вы являетесь сильным, умным представителем своего племени. Вы обладаете открытым сердцем и живым умом. И вы же думаете эту мысль, которую сформировали когда‑то трусы в период сильной душевной слабости. Вы поддерживаете своей энергией идею разрушения, сами того не подозревая. То, что вы называете словом «всё» – это материя, не имеющая той силы, которая есть у вас, то есть мозга! Эта материя вынуждена пользоваться теми установками, которые рождаете вы, люди, своей силой разума. Вот вы ей, удружили‑то! Посмотрите, какая красота вокруг! Перемены могут происходить с этой красотой, меняя её форму и содержание, и без тления! Поверьте мне! В нашем мире деревья не сгнивают и не заваливаются, как здесь. Прожившие много лет фавны красивы. В нашем языке «старение» – есть разложение, тление биомассы от случайной или намеренной её смерти. «Естественной» смерти у нас нет. Фавны уходят отдыхать в Обитель Духа сознательно, когда миссия содружества их духа с конкретной формой тела на Земле выполнена.
– Мне что‑то подсказывает. Возможно, как раз тот самый опыт духа, что сотрудничает сейчас с этой формой тела и этим мозгом. Так он мне подсказывает, что старение в нашем, человеческом понимании, – есть защита мозга от перегрузки. Человек не может долго обрабатывать, то есть переосмысливать, свой болезненный жизненный путь.
– Это правда. Я совершенно с вами согласна. В любом факте есть свои положительные аспекты. Но мы говорим сейчас о возможности жить долго, очень долго, что должно подкрепляться соответствующими навыками организма, в том числе и мозга. Ваш мозг задействован на три процента у простых, ничего не желающих знать людей, и на десять – у выдающихся. Перегреваются‑то именно эти проценты! А если попробовать запустить всю систему? Может, ей будет проще работать, если все отделы будут функциональными, а не бутафорскими? Да и опыт жизненный, возможно, будет не так уж тяжёл.
Васечка, казавшийся до этого момента совершенно безучастным к теме молодости и красоты, активизировался:
– Так вы же сами говорите, что не надо торопить естественные процессы. Открытие отделов мозга, которые пока спят, или законсервированы кем‑то, – не есть перегиб, чрезмерное усердие в стремлении самосовершенствования?
Сау устало вздохнула:
– Господи! Сколько же вы не знаете! Простите меня, но я не понимаю, что тянет сюда наших мужчин! Такой застой! Такое болото!
Марина заметила:
– Болото и тянет. Сутр рассказывал, что в вашем мире болот нет. А им нравится эта энергия своей необычностью, новизной, экстремальностью. Похоже, они ищут то самое чрезмерное «пере», которое отсутствует в вашей жизни.
– То‑то мне так беспокойно… Чувствую, перетащат они что‑то ненужное…
– Почему же «ненужное»? Может, пусть всё идёт своим чередом? А там понятно будет, кому и что было нужно.
Рубина вступилась за гостью из более стабильного мира:
– Вам бы всё перечить! Послушайте, что умная голова с работающим мозгом вам говорит! Спорщики! Вам мало доказательств, лежащих на поверхности? Посмотрите на неё! Вы знаете таких шестидесятилетних красоток, живущих на комариных болотах?
Василий смутился:
– Простите, уважаемая Сау! Я не обидеть хотел, а понять. Мне не спор интересен, а истина. Пожалуйста, расскажите что‑нибудь ещё про мозг. Красавица, чувствующая себя не слишком уютно в традиционном для людей сидячем положении на скамье, попросила единственного в данный момент мужчину:
– Не сочтите за труд, юноша, принесите, пожалуйста, мне из дома матрас. Я бы, извините, прилегла. Наши возможности позволяют чувствовать себя комфортно в любом положении, не концентрируясь на помехах, но сейчас мне бы не хотелось тратить свою энергию на отвлечение от неестественного положения тела.
Сусанины засуетились оба, нашли в кладовой и принесли толстую, тяжеленную, набитую соломой, простёганную подстилку, положили её на землю рядом со столом и скамьями.
Сау приняла полулежачие положение, грациозно положив очаровательную голову на согнутую в локте прекрасную руку. Скамьи поставили рядом, убрав мешающий стол, и трое расселись, как в театре, приготовившись слушать интересующую всех информацию. В наступившей темноте, со сцены из высокопробной соломы, донеслось:
– Всё, что я буду говорить, – это моё личное мнение, которое может быть далеко от абсолютной истины, но является, бесспорно, истинным для моей части вселенной, которая есть моё осознание. Всё это верно для меня, работает у меня, так как запущено моим знанием, пониманием и воспитанием. Думаю, нелишним будет объяснить следующее. Воспитание – это творческий процесс сознательного воздействия на объект, то есть на меня в данном случае, со стороны родителей, общества и тонких миров с одной стороны, и процесс, запущенный волей Сильного Духа, который называется самовоспитанием, с другой. Сильный Дух – значит, старый, опытный. Молодой, примитивный, себя воспитывать сам не способен, как правило. И знание, и понимание, и возможность воспитания, тесно связаны со способностью мозга усваивать и перерабатывать получаемую информацию. То есть, само развитие духа, в смысле набора им нового опыта, в жизни с физическим телом обусловлено функциональностью центральной нервной системы, как инструмента, обрабатывающего этот опыт. Здесь генетика имеет большое значение. Но и прекрасную генетику, малоопытный дух быстро выведет из строя, если его не направляют Старшие и Покровители. Потерять покровительство довольно просто. Сложно его приобрести. Я много читала об обрядовых подключениях к покровительствующим тонким мирам… Хочу заметить, без труда самого подключённого, оно даёт лишь временную поддержку и потенциальную возможность, которая из‑за лени и глупости носителя, к сожалению, редко приводит к самому Истоку. Ваше крещение, например.
Люди, как я успела понять, стремятся приобрести новый опыт по качеству и количеству ощущений, а не по качеству и количеству новых усвоенных ментальных программ, то есть, попросту, выводов. Особи же, стремящиеся использовать мозг и ментальное тело больше чувств и ощущений эфирного и астрального планов, не открыв предварительно нужные отделы нервной системы, то есть полностью оба больших полушария, получают искажённую картину реальности по причине неполноценной обработки поступающей информации. Да и сама постановка вопроса о ведущей роли какого‑либо из тонких тел человеческого организма – есть результат не продуктивной, негармоничной работы мозгов. Слушать надо и сердце, и ум. Взвешивать тщательно все обстоятельства ситуации, при помощи и логики, и интуиции принимать решение, задействовав все возможности организма, как сложной системы из многих воспринимающих тонких полей, и только тогда принимать волевое решение… Из вышесказанного, думаю, понятно, что мозги, запущенные на полную мощность, были бы очень кстати. Но в вашем поле общего осознания происходящих процессов нет стабильной картины понимания того, что это возможно сделать вообще, и как это можно сделать в частности. Вы не озадачиваетесь запуском мозга, не тренируете его, а если тренируете, то только один какой‑нибудь отдел – память на слова, числа, например. Ерундой занимаетесь!..
В переживаниях погрязли! Бегаете кругами, жуёте жвачку, а при этом создаёте напряжение вокруг себя такое, будто двигаете горы. Напряжение не скоординированное, не направленное на созидание, не умеющее созидать по своему содержанию, будет рушить всё подряд, в том числе и биоорганизмы окружающей среды, и ваши собственные тела. Я не говорю о конкретных фактах физического насилия природы и друг друга… Это просто печально.
Василий, более всех присутствующих заинтересованный в затронутой теме, которой сам касался в своих тайных исследованиях, поторопил:
– Ну! И делать‑то что надо, чтобы мозг запустить на полную? Расскажите, Сау!
– Во‑первых, этого надо искренне желать, осознавая необходимость и рациональность такого события. Но переживать, то есть оплакивать внутренне, отсутствие пока желаемых навыков – ошибка, тормоз в движении к цели. Во‑вторых, принять реальность и желать её трансформации, как естественного процесса развития, помогая силой своего ментального поля, то есть программой развития изнутри, и прикладывать последовательно усилия снаружи, то есть действовать. В‑третьих, действия должны быть одобрены, благословлены вашими покровителями, ведущими, Мудрыми. Без их поддержки добиться что‑либо невозможно. Нужно заручиться нисходящим, встречным, потоком от Высших сфер, которые есть обязательное, но недостаточное условие успеха. Успех, прежде всего, зависит от упорства восходящего в своих стремлениях импульса развития от носителя мозга.
– Сау, дорогая Сау! Простите мою непонятливость! Но какие, конкретно, действия должны быть благословлены Высшими? В чём надо быть последовательным, кроме желания? Я не понял!
– Мозг – инструмент, прибор, работающий на электромагнитном поле носителя тела, то есть Духа. Дух в контакте с конкретной генетикой создают характер, то есть душу, наиболее плотную из тонких, и потому воспринимаемую некоторыми органами чувств, часть структуры человека, которая податлива мысли. Мозг управляется усилиями этого самого Духа в попытках сотрудничества с плотной материей в смысле углубления собственных возможностей и развития уже существующих. Мозг управляется осознанной концентрацией его самого на самом себе. Вернее, концентрацией союза Духа с плотной материей на чистой материи, сосредоточением на биологическом материале с идеей без посторонних мыслей.
– Медитацией!?
– Не знаю точно, что вы вкладываете в это слово, но по моим интуитивным соображениям, не совсем то, что понимаю под развитием я. Я имею ввиду трудную работу по самосовершенствованию. А вы что?
– Медитация трудна при освоении, как любая другая практика, но при должном опыте, кажется, трудной её не назовёшь. Скорее, она приятна и действует умиротворяюще.
– Видимо, мы всё‑таки говорим о разных методах.
Бывшее только что равномерно тёмным, небо неожиданно быстро очистилось от плотной облачности порывом освежающего ветра. Россыпи разнокалиберных звёзд и яркая, почти жёлтая, почти полная луна осветили заветную поляну, придав собранию картинную торжественность и мистическую красоту. Всем одновременно захотелось помолчать, что и было немедленно воплощено в действительность, подпитав обстановку осознанием важности момента. Тишину нарушила Марина:
– Так жить можно долго? На сколько долго?
– На столько, на сколько нужно носителю мозга.
– Но ведь когда‑нибудь жить надоест, и нужно будет искать метод умереть?
– При абсолютном контроле мозга, контроле сознания – это просто. Опять – надо лишь пожелать уйти, и дух сможет покинуть тело. Сау, подумав, добавила:
– Откуда у молоденькой девочки такая усталость от жизни, что она уже предполагает нежелание жить? Не знаете? Я отвечу. От существующих веками в вашем общечеловеческом поле программ на умерщвление плоти! Пока эти программы преобладают над силой установок на жизнь, вы будете стареть, гнить за живо и хоронить близких, страдая от того, что вас покинули. Что за пессимизм! Как может надоесть жить?! Как может наскучить бесконечное разнообразие форм и содержаний?! Это может случиться, только тогда, когда в Сущности не происходит качественных изменений! Когда сам Дух не поддерживает в себе программу собственного развития. Вы, люди, эволюцию не правильно понимаете. Эволюция – это не набор интеллектуальных знаний! Вернее, не только набор знаний, но и умение их применять во имя жизни. Эволюция – продвижение Сущности по пути совершенствования качества жизни Духа через набор индивидуального опыта по управлению этого самого Духа самим собой в различных условиях, в том числе в содружестве с генетическим материалом человеческого тела.
Со стороны непроходимых для основного большинства людей таинственных болот, из леса, который подступал к разнотравной поляне некачественной от избытка влаги порослью молодых сосёнок, рябин, слабеньких лещин и берёзок, послышались характерные звуки, сопровождающие обычно передвижение в этой среде сильное копытное тело. Сутр донёс до заветного места уставшую от качки женщину и нескромно, только поставив её на твердую почву, попросил:
– Золота бы, побольше, к блинам.

* * *

Рубина не была жадной женщиной, но, ворочаясь на непривычном ложе, сооружённом из широкой скамьи и ватного матраса, пахнущего плесенью, она сожалела о своей золотой серьге, исчезнувшей в утробе нетрадиционно выглядящего юноши. Вторую серьгу, которая лежала рядом с её вытянувшимся от тяжести ухом на подушке, цыганка категорически решила не отдавать.
Евдокия, скормившая мамину драгоценность, угрызений совести не испытывала, давно привыкнув не акцентировать внимание на негативных сторонах своей многоуровневой деятельности. На бурную реакцию Марины: «Это же очень дорогая вещь! Она же такая большая и старинная! Рубине жалко её, разве вы не видите?», – искренне любящая свою мать, фея спокойно ответила: «Да зачтётся ей её щедрость».
В ту ночь, которая оказалась по многим параметрам исторической, спалось плохо всем, кто волей судьбы находился в добротной избе среди леса, что снаружи виделась раз в пять меньше истинного своего размера. События не слишком выдающиеся по своим качественным характеристикам станут впоследствии пограничными между двумя эпохами, временными пластами, которые Высшими определятся, как различные по количеству энергии жизни.
Фея беспокоилась о Фёдоре и своей подозрительности, которая навязчиво высвечивала похожесть Марины и Сонечки. Сусанины мучались кажущейся невозможностью сочетать свою привычную, социальную жизнь, с ролью грамотного в вопросах истинного положения дел во Вселенной, Посвящённого, человека. Цыганка, вспоминая дрожание воздуха, в котором исчезал лес из её огорода, боялась сойти с ума, а Сутры переживали, проигрывая на всякий случай в сознании, вероятную неудачу своих авантюр. Лес начинал заполняться дымом.
К утру Френсис‑Александр‑Фред, сидя почти на верхушке высокого дерева, дрожа и впиваясь когтями в кору ствола, словит спасительную для разрешения ситуации высотного добровольного плена идею о собственной заурядности, и, смирившись наконец с этой мыслью, свалится удачно на землю с единственной грандиозной во всей округе березы, чтобы напугать позже своим появлением Игоря Петровича.

* * *

Стихия леса корчилась в судорогах перемен. Нечто, рождаясь, выбрало именно её на роль матери с подходящим генетическим материалом. Почёта не видя, а чувствуя боль, обречённо, смиренно и тупо, цепляясь корнями и ощущениями родственности за привычную среду, и мхи, и деревья, и плесень, в меру скромных возможностей собственных Сутей, поддерживали собой, энергией жизни своих эфирных полей, всемогущее Сил равновесие.
Сильное проявлялось посредством любых подходящих материалов и ситуаций, используя, эксплуатируя слабых, безвольных, подвластных, управляя по праву податливым, глупым и смертным. Всемогущее шло на встречу с собой, не считая потери неопытных. Мудрое жизнью Великой своей открывало возможности тленным через утраты, страдания, тьму выйти на Путь осознания.
Любовь выражала себя милосердием, не давая понять слабоумным глубокого Замысла Суть. Зрение, виденье, зрелость скрывались от жаждущих сесть в чужую, но тёплую, нишу. Прозренье стремилось коснуться того, кто мыслью подпитывал, без страха пред Мраком, в сомнениях, поиске и горении, тему ту, тот мотив, тональность которых и своевременность определял лишь Мудрейший из Мудрых.
Чистая логика, «умность», сосредоточено смотрела на Веру, пытаясь проникнуть собой в тайную Силу иррациональности.
Жидкостная среда, имеющая способность многократно усиливать магнитоэлектрические импульсы ментального поля мыслящей сущности за счет специфических химического и физического составов, не разделённая на три, традиционных для людей, больших отдела головного мозга, а скорее состоящая из великого множества одинаковых малых, чем составляющая некую единственную уникальность, была рационально упакована в шарообразный череп.
Тонкие приспособления для передвижения на малые расстояния, которые по аналогии с человеческими можно назвать ногами, и ещё более тонкие инструменты для всяких бытовых манипуляций, похожие на руки, неэстетичные, но явно функциональные, крепились к объекту, тело которого создавалось, очевидно, без ориентации на Божественную Красоту. Он был вынослив, почти неуязвим, виртуозен во взаимоотношениях со своим основным, способным на всё, инструментом, который по аналогии с человеческим организмом, идентифицируется, как мозг. Становиться невидимым для человеческого глаза – несложная манипуляция с материей мысли – не было необходимости, но ему самому захотелось вдруг сделать это без обоснованных логически причин, с подобием человеческому азарту состоянием, гладкий поверхностью своей прочной кожи без растительности, не чувствующей нежность, житель скрытого для основной массы людей мира, пробовал ощущать не естественную своему виду жизнь.

* * *

Понимание того, что происходящее есть результат его неразумных действий, неожиданно принесло желанное успокоение. Игорю Петровичу на закате активного, по общепринятым понятиям, периода жизни страстно захотелось поумнеть. Революционная для стабильного в своей консервативности поля мысль выбросила принявшего её на новый виток эволюционного развития пока без осознания самой принимающей, управляющей и обрабатывающей системой, коей является мозг, важности момента. Жизнь снова приобрела смысл. Этот смысл заключался в освоении резервов человеческого организма, которые, очевидно, на данный момент находились в нетронутом, девственном состоянии.
Там, в Обители Духа, достигнув желанного результата, переглянулись Мудрые.
Здесь, оставляя невидимыми стопами следы на засыхающем мхе, к человеку, впитавшему Свет, подходил носитель энергий, по Замыслу противоположных идее существования людей на Земле.
Игорь Петрович ощутил чьё‑то присутствие и, собравшись с силами, с трудом встал с земли, намереваясь позвать на помощь. Задымлённость не позволяла чётко видеть окружающее пространство, и он неуверенно и тихо проговорил:
– Ау!
Ответа, естественно, не последовало.
Вместо желанных звуков в лесу, которые бы могли помочь сориентироваться, человеку послышался звон, неприятно закладывающий уши. Потом, тревожно озирающийся, главбух почувствовал жжение и пульсацию в левой руке, пострадавшей недавно от циркулярной пилы. Поднеся восстановленную талантливым молодым хирургом кисть с пришитыми пальцами к самым глазам, Игорь Петрович успел заметить исчезающие, будто стираемые кем‑то, операционные швы и саму границу случайного отреза. Прилив новой, для стареющего циника невысокого уровня, энергии, которая опытными и продвинутыми в своих жизненных поисках называется искренней благодарностью, захватил душу, поднял давление и выбил слёзы. К кому и куда направить высокий порыв было не ясно, и эта растерянность проявила детскую беспомощность взрослого человека, который готов был сейчас броситься на шею любому встречному, бесконтрольно сгорая в пламени первого луча собственного прозрения. Восстановленная, исцелённая кисть почувствовала прикосновение невидимых, но цепких пальцев. Некто властно потянул за собой. Игорь Петрович безропотно повиновался.

Глава 18

– Люди. Люди‑люди.
– Давно ли ты был человеком, Мудрейший?!
– Давно.
Усталость здесь проявлялась щадящее, лишь давая понять своим приближением необходимость переключиться на деятельность в других сферах Бытия. Лоо стряхнул утомление, мешающее быть объективным, стал обликом юным и озорно посмотрел на Хорома:
– Не пора ли нам, Благородный, Познавший Великое Множество Истин, передать подопечных Другим. Пусть растут, обучая и не опираясь на нас. В этом акте доверия к Ним, мы ответственность в Них развиваем.
– Моя Суть требует непосредственного присутствия в опыте младших для завершения этого витка истории.
– Пусть будет так.
Лоо позволил себе образ мечтающей девы, чем вызвал особое расположение Хорома, удивительным образом всё ещё тяготеющего к фантазиям женщин, как к самому творческому, в его понимании, инструменту по привлечению и последующей обработке опыта. Хором решил поддержать игру общения формами и допустил проявление своей симпатии в том, что структурировался, собрался видимыми другу полями в стройного юношу с влюблёнными в красавицу глазами. Лоо сбросил мечтательность и уподобился безудержной весёлости, изображая беззаботный смех девицы, от которого небрежно накинутое одеяние сползало с прекрасных плеч при, казалось, невольных движениях тела.
Рабочее пространство сочло недостойным продолжать внимать игривым перестройкам отдыхающих Мудрых и благочестиво ушло созерцанием в себя, уважая их выбор на столько, что не допустило не одну конкретную формулировку своего отношения к данному факту.
Стряхнув с себя остатки перенапряжения, почувствовав снова стабильность существующих законов счастья от одного осознания собственной жизни, оба Учителя Ищущих предпочли вернуться к обсуждаемой ранее теме.
Чуткое, уважающее посетителей, как собственных Творцов, пространство, предпочитавшее благородно не оценивать происходящее внутри себя, дабы не мешать субъективностью индивидуальных энергий, вышло на режим беспристрастного восприятия и записи происходящего. Многофункциональное поле для отдыха и делового общения вошло в рабочее состояние. Оба, и Лоо, и Хором, разогнав сгустившиеся было от усталости собственные энергии согласно их назначению по обширным структурам настоящих Сутей своих, отдохнув и восстановив все подвластные частоты внимания и восприятия, впитывали поля Счастья, которое всегда готово заслуженно питать Истинных Победителей. Хором предложил:
– Друг, мне видится, что стоит посетить Безвременье. Там, куда влекут всех нас Бесконечность и Вечность, найдутся советы и для вхождения в поле Слияния по наиболее целесообразному сценарию. Там, думаю, есть всё. Лоо, по окончании игр с формами, удерживал образ прекрасной девы, но улыбался уже премудро, подражая Джоконде:
– Ты думаешь, сможешь вернуться? Входя в это поле, я знаю, на веки исчезнет любой.
– В Безвременье обычно устремляются те, что подобно тебе не желают поддерживать младших собой. Им нет необходимости возвращаться обратно. Там находят они выражение себя по уникальности специфического опыта Духа в соответствии с Видением их самой Невысказанностью… Я же проникну, как гость. Меня от Всепоглощения Вместилища Вечности удержит Уверенность в необходимости моей здесь, как опекуна учеников. Думаю, есть способ вернуться.
– Так почему мы не знаем о тех, кто, туда погрузившись, продолжил движение здесь?
– Да. Не знаем. Но это не значит, что подобного не было вовсе.
– Согласен.
– Попробовать стоит. Я сумел завершить все программы вхождения в сферы высокого Смысла для моих подопечных, но тема Слиянья открыта. Если я не вернусь, то нашедшие Смысл, Тел и Ген, смогут сами продолжить Искание. Натсах поддержит Саху. Знаю, он не торопится в Вечность. Его любовь к экспериментам даёт мне уверенность в том, что на него я могу положиться. И все же, надеюсь, дорогу назад мы найдём.
– Мы?
– Да, мой опытный друг. Тебе я вверяюсь всецело. Сам не могу, уходя, быть способным держать равновесие Видения здесь и того, что возникнет Прозрением там. Я прошу. Я тебя умоляю, о, Мудрый! Не сочти за нескромность мою эту просьбу. Стань моим поручителем в Теме, в Идее, рождённой во мне. Я желаю освоить канал, по которому можно в согласии с Вечным, проникать в Бесконечности Суть, оставаясь материей Света. Ты, прошу, призови меня, Лоо, если вдруг, я забудусь в Блаженстве.
Улыбка Джоконды исчезла. Серьёзность, в смысле осознания счастья от продолжающего во Времени Пути, торжественность от понимания высоты заключаемого договора, прозвучали ответом Хорому.

* * *

Бесконечно себя расширяя, пропуская в себя иных Духов для количественного и качественного развития, украшая своё Бытие бесконечным разнообразием Форм и Пространственных Структур, Время теряло мощь, замедляясь, а затем останавливаясь и исчезая. С собой оно уносило и Формы, превращая красоту в абсолютное отсутствие идентификации и выражаемости качеств. Казалось ему, что оно становилось Ничем. Но великая Мудрость собою не могла допустить растворенья идеального Принципа Вечности. Мудрость и Зрелость в Движении изменили к нему отношение. Подстрекая носителей форм к желанию жить в строгих рамках, давая надежду на Опыт, не известный ещё никому, преумножая себя посредством восхождения к себе остальных, она, Многоопытность, Ловкость, в Молчании продолжала над всеми ваять. Ею создались Пути, ею подпитана Жизнь, установлен порядок в Исканиях. Мудростью сжался порыв к растворению в точку, уравновесив Ничтожество формой его же, носящей рождения Смысл.
Бесконечно большая, широкая в своей многомерности структура содержания, сжимаясь, вошла в бесконечно малую форму, выявив Суть, дав толчок к обновленью. Время продолжило жить, осознав: «Где‑то есть то, что, являясь моим антиподом, завершает собою меня».
Мудрость светилась улыбкой удовлетворения: процесс обратный большому взрыву, то есть абсолютное сжатие в бесконечно малую точку, в которой есть всё, подвластно лишь ей и Ему.

* * *

Там, где Время собой велико, где довольны и сыты им, Сути, соприкасающиеся в Жизни Души с энергией гиперпространства, где многообразие форм ограничивается лишь пониманием чрезмерности каждым членом сообщества Духов, Тел и Ген пытались изменить своё восприятие происходящего на Земле, понимая, что в противном случае потеряют над событиями контроль. Им приходилось работать над своими качественными характеристиками, перегреваясь и утомляясь, но благо, времени для восстановления здесь было достаточно.
Перемены в тех, кто на Земле, болея и телом и Душою, шёл на малой высоте обозрения происходящего, помогали всевидящим им, стать ещё многомернее зрением.
Там, где Любовь не ограничена эмоциями, чувствами и частными пониманиями её, где она сливается с Сутью своей, Невысказанность преподносит Вселенной подарок выше всяких оценок и мнений: Любовь там становится вечной.
Там, собираясь из малого, в Истину входят гигантские, ставшие Светом, Творцы.

* * *

Ген парил вокруг дремлющей Натсах. Его притянуло сюда подозрение. Он должен понять, всё ли Тел понимает и видит. Ушедшая из их поля зрения, часть Нат, что носила на Земле имя Софья, не имела при рождении чётко обозначенной линии поведения, ограниченной жёсткими рамками складывающихся вокруг условий, которые бы однозначно вытягивали человека в заранее заданном направлении. Степень свободы в выборе жизненного пути ограничивалась лишь генетикой и местом рождения. Такая широта возможностей для людей является тяжёлым, порой невыносимым грузом.
Нести ответственность за собственный выбор, сделанный при тормозящих сознание атрибутах, то есть при наличии физического тела, подвластно лишь высоким мастерам жизни. Нат таковым ещё не была. Ген тестировал Нат на наличие энергий преобладающих в нём самом. Он видел в ней на данный момент причину замедления процессов, которые Вечными звались Слиянием.
Дух, теряющий полярность своих предпочтений, стремящийся вверх, становящийся Светом, на Земле взял задачу из двух, похожих по возрасту, качеству тела и психики, здоровых и миленьких, женщин, имеющих тенденцию тяготеть человеческой любовью к своей родне и мужьям. Такая предпочтительность не вписывалась в потребности процессов более высокого уровня на территории экспериментального квадрата. Подбором условий и тел в совершенстве владел лишь Лоо. Ген направился частью себя на поиски мастера по распознаванию и по прогнозам в деле развития и преобразования генетики человеческих физических организмов, чтобы узнать о причинах конкретного выбора условий для Нат. Выскочив в подпространство для отдыха, которое предпочитал Лоо, Ген стремительно пронёсся в дебри запущенного сада, что был творческим детищем ваятеля человеческих судеб. Сад был пуст и неподвижен, только звуки, подражающие шелесту плотноматериальных листьев и пению птиц, создавали его наполнение жизнью.
Не боясь показаться бестактным, зная, что получит поддержку любой, нелогичный, его поступок, даже в зоне, призванной восстанавливать утомлённых и сбившихся с ритмичных программ созидания, Ген мыслью своей прокричал, призывая: «Мудрейший! Ты здесь? Отзовись! Ты мне нужен. Прости, что мешаю! Где ты, Лоо?»
Большое апельсиновое дерево рядом смиренно вздохнуло: «Здесь я, здесь. Не шуми!».
Структурировавшись в мудрого старца с глазами утомлёнными всевидением и печатью покорности многоуровневой судьбе Духа своего, создатель удобных программ всем вверенным ему подопечным бубнил: «Как же мне отдохнуть от вас, люди? Что же вы сами‑то не справляетесь? Пора уже, пора. Выросли вы, дорогие мои, а не видите этого. Дали бы отпуск мудрому Лоо, чтобы подумал он о собственном Бытии… А так: сапожник без сапог…» Ген почтительно склонился пред старцем, ожидая официального прощения за нарушенный покой. Лоо сказал:
– Я внимаю. Вещай.
– Мудрый мастер Судьбы! Я прошу, посмотри! Дела женщин Натсах тормозят все события так, что моё присутствие, как ингибитора в квадрате 2543 представляется лишним. Им нужен скорее ускоритель процессов, чем тормоз! Мне удалось набрать достаточно сил для работы! Я желаю творить, помогать, действовать, жить!
Торжественная интонация плавно скатилась к растеряно‑истеричной. Сам Ген удивился такому своему поведению в присутствии Старшего друга и замолчал.
Лоо, дав знаком понять, что следовать нужно за ним, поплыл к выходу из сада. Скоро он приблизился к «спальне», где отдыхал и посильно работал одновременно, оставшийся в обители Духа, стержень структуры Натсах.
Ген с трудом поспевал перемещаться за лёгким скольжением опытнейшего мастера.
Перед проникновением внутрь хранящего Нат купола, Лоо побеседовал с ним, попросив приоткрыть для обозрения «нетипичные сферы». Ген озадачено приготовился к неожиданным открытиям. Войдя, оба увидели дремлющий дух, от которого вверх уходили прозрачные вихри, похожие на тонкие нити. Сама Нат тоже казалась прозрачной, исчезающей. Только плотный шар, являющийся источником нитевидных лучей, ощущался незыблемой структурой, которая предпочла дислоцироваться на уровне солнечного сплетения человеческой формы неподвижной копии, ушедшей на землю системы из навыков и умений Сути, известной в эфире, как Нат.
– О, Великий Мудрец! Подскажи, что означает увиденное мной.
– Друг дорогой, посмотри по течению вихрей за купол. Постарайся проникнуть по ним в те миры, где работа ведётся над Сутью, над Духом. Мыслить узко пора престать. Знай: вам вверена часть той игры, что гораздо сложнее по смыслу, чем сегодня увидеть возможно.
Лоо дал возможность Гену сосредоточиться на каналах, связывающих Обитель Духа и плотноматериальный мир. После того, как постепенно начали проявляться образы тел, совершенно не похожих на Софью и Марину, он продолжил:
– Нат, помимо работы в квадрате 2543, вошла в мир, что не можете вы распознать по причине отсутствия опыта взаимодействия с его энергиями. Суть работает в множестве тел, но они не доступны контролю с нашей стороны. На счёт этого варианта взаимодействия миров заключено соглашение с заинтересованными и имеющими возможности воздействия Сущностями со стороны мира биоорганизации отличной от человеческой. Это было условием тех, кто работает с их стороны над Слиянием. Так‑то, мой друг. Торможение здесь – последствие адаптации Духа в неизвестном ему мире. Привязанности к человеческой любви здесь ни при чем. Хотя. За бдительность благодарю тебя, друг.

* * *

Ген впервые был искренне рад медлительности всего происходящего здесь, в обители Духов. Время текло неспешно, казалось неподвижным. То, что ранее воспринималось, как глубокий покой, атрибут приближения к Вечности, мудрая Часть Бытия, стало теперь ощущаться подарком, наполняющим силой того, кто нуждается в возможности детальной проработки Всего происходящего. Ген был счастлив, осознав необходимость такого обилия времени.
Передвигаясь по источающим свет коридорам, Дух, дело которого ныне – торможенье, почти остановка, процессов для качественного их исполнения Сутями, ликовал, понимая теперь до конца, для чего необъятной Вселенной нужен он, дотошный в анализе Вечного, Ген. «Я буду давать осмотреться, одуматься людям! Там, где всё происходит стремительно, быстро, где процессам грозит нераскрытость, а выводы куцы по смыслу, я смогу повлиять на объём форм астральных в сознании Духа! Через дополнительное время дарую возможность новых реализаций, глубоких осмыслений, перемен глобальных и малых корректировок!»
Каналы для перемещений и связи частей Единой Структуры полевого пространства Обители Духов впитывали в себя понимание Гена. Обогащаясь радостным свечением осознавшего смысл собственной природы, они отражали и возвращали, по новой прожив и познав, благодарность, укрепляя, преумножая в становлении качество светлых и мудрых – то счастье, что есть – согласие в Высшем с собой.
Благодарность звучала многоголосием разных оттенков, подтекстов, трактовок, преображалась, ощущая благодатный питающий ток, использовала долгожданный момент перестройки для взлёта. Последняя капля прозрений наполнила чашу её накоплений до края. Она укреплялась в себе, становясь ведущей Силой развития Духа в грядущем периоде многоуровневой и многомерной жизни, названье которому – Светлый. Любовь созерцала свои преломленья в телах, душах тех, кто пытался её рассмотреть. Она удивлялась забвенью своей всеобъемлемой Сути. Пытаясь в раскрытых войти самой верхней вибрацией, тонкой, высветить цвет, вызволить вкус, дать мутации шанс на вселенскую ширь развернуться, желание вызвать в сердцах – стать святым, жила она только надеждой и верой в бессмертную Волю Творца. Она предвкушала порывы, восходы прозревших сердец. Она принимала все глупости, страхи, ведущие к тем искаженьям, что видела в слабых попытках приблизиться к смыслу своей, как воздух, питающей Сути. Ради прорыва прозренья, во имя Великого Света, во Славу могучего Духа могла Любовь всё претерпеть. Там, где совмещается суть с выраженьем, где поступки и мысли – по Сути одно, Вечный Судья – Справедливость, готовил триумф для Любви. Умение, действуя, ждать ей поможет увидеть всю верную Силу свою.

Глава 19

Пожаротушение на торфяниках – дело трудное и опасное. Сергей Алексеевич участвовал лично во всех операциях по ликвидации очагов возгорания, не давая себе возможность переключиться с этого процесса на любой другой, более естественный для человеческого организма. Почти без воды, лишь иногда делая глоток второпях из походной фляги, без еды, не присаживаясь, работая лопатой наравне с военными, мобилизованными из близлежащих частей, и подменяя пожарных со шлангом, в священном угаре самопожертвования, душой он отдыхал. Дым и огонь, казалось, вытесняли из жизни всё старое, гниющее, смрадное, отжившее, грязное. Всё было легко и понятно. Он знал, что надо делать и делал, работая только физически, не тратя энергию уже истерзанной самим собой души. Только через сутки непрерывной работы, дав несколько предупреждений по всем членам неуправляемой дрожью, для отключенного волей от переработки поступающей информации мозга совершенно неожиданно, утомлённое тело резко отказалось слушаться. Падая на сухой мох и вспоминая настойчивые рекомендации пожарных об использовании противогаза, лесничий успел сделать не совсем своевременный вывод о пользе средств индивидуальной защиты.
Ночь уже опускалась на сгорающий в очищающем от скверны огне, перенасыщенный астральной активностью, святой местами, местами таинственно мрачный, страдающий в переходных процессах мутаций вселенского масштаба, ставший подопытным, лес.
Кто‑то прошёлся по бесчувственному телу, в азарте работы не разобрав, что под ногами. Кто‑то обильно полил неживою водой из брандспойта. Кто‑то невидимый, тонкий, абсолютно владеющий логикой и электромагнитными полями земной природы, склонился над обесточенным человеком и задумался над тем, подходяща ли данная особь для работы над темой Души. Сергей Алексеевич не показался исследователю с тонкими пальцами интересным объектом, но ради дополнительного опыта с биоматерией данного уровня, для поддержки мастерства в обращении с токами человеческих полей, гладкий, невидимый, влажный, напряжением своего тренированного мозга прочистил и кровь, и лёгкие бесхозного организма. Сознание стало возвращаться в перетрудившееся тело, с трудом отрывая себя от миров, в которых витало легко и блаженно.
Поднявшись с трудом на подрагивающие ноги, наконец‑то, испытывая жажду и голод, лесничий медленно пошёл по направлению к дороге, откуда доносились голоса, шум машин и льющейся воды. Почерневший мох и обгоревшие стволы на дымящихся кочках в сгущающихся сумерках смотрелись мрачными декорациями к художественному фильму об ужасах войны. Происходящее казалось подобием детской военно‑патриотической игре «Зарница». Реальностью отдавали лишь пляшущие в отдалении языки пламени и оранжево‑красное небо над ними.
Списав на усталость своё почти равнодушие к происходящему, Сергей Алексеевич вдруг отчётливо понял, что за его состоянием и восприятием действительности наблюдают. Ощущение присутствия сильно отличалось от привычного и уже годами проверенного, отработанного, осознания поддержки тонких миров.
Остановившись, собравшись волей с остатками физических сил, напрягая зрение, медленно, тщательно, ослабший, но последовательный в доверии внутреннему чутью, человек просматривал пространство вокруг себя, делая особый упор на неосвещённый огнём участок леса. Через несколько минут, будто не выдержав смелого взгляда в непроглядную тьму, сосновый бор вспыхнул светом, огнём, не похожим на пламя пожара. Яркий, видимо электрический, белый шар, распространяя свечение своё на десятки метров вокруг, медленно поднялся над деревьями, а затем резко, с огромной скоростью, не поддающейся измерению в известных единицах, бесшумно удалился чётко вверх.
Сергей Алексеевич, проанализировав своё отношение к данному факту, сделал вывод о том, что, видимо, научился ничему не удивляться, и спокойно пошёл к работающим солдатам и пожарным с намерением обязательно поесть и отдохнуть в передвижном санитарном фургоне.

* * *

Под крепкой, с шёлковой рыжей шерстью, ягодицей Певца Фёдор ощущал целую гамму чувств. В его вечной кошачьей жизни не было ещё подобного события.
В параллельные миры случайно вылетать ему приходилось. Под чутким руководством старшего по званию товарища это происходило впервые, но дело было даже не в исследовательском новаторстве. Помнился давний специфический интерес начинающего в своём становлении кота, когда всё пробовалось на нежность, на прочность, на страх, на вкус и запах. Тогда удивляло, почему люди так нетерпимо реагируют на попытки определить спектр их ароматов ниже спины. Теперь же, находясь своим чувствительнейшим обонятельным органом рядом с так живо интересовавшим когда‑то объектом, Фёдор очередной раз сделал вывод о том, что исполнение желания настигает когда‑нибудь каждого, но только, как правило, к моменту осуществления события гаснет сама потребность обладания вожделенным опытом. Когда Евдокия предложила ему в манере не терпящей возражений проехаться на бедре фавна, кот испытал сочувствие к лохматому гиганту, понимая, что острые коготки принесут обладателю рыжей шерсти массу неприятных ощущений. Вонзиться пришлось поглубже, чтобы закрепиться надёжней и не распороть кожу носильщика действием собственной силы тяжести. Кровь брызнула обильно и терпеливый фавн, не подав виду, от боли моментально покрылся потом в тех местах, что теплоизолированы шерстью, усилив до экстремальной мощность излучения пахучих веществ интимных зон тела. Розовый нос, вынесенный на максимально возможное удаление от источника запаха, принял на себя ударную для нервной системы волну, вызвавшую тошноту и желание срочно покинуть свой пост. После преодоления перехода и нескольких уверенных шагов фавна по чужой территории, не чувствуя другой опасности кроме возможности пасть от отравления химическими веществами входящими в состав дружественного организма, кот резко оттолкнулся всеми четырьмя лапами от бедра рыжего рогоносца и, разодрав‑таки по‑варварски лохматую кожу, отпрыгнул гигантским прыжком на значительное расстояние от источника запаха. С минуту оба фигуранта кровавой ситуации смотрели друг на друга без выраженного дружелюбия. Фавн предполагал наихудшее: «Этот глупый кот, которого почему‑то Евдокия считает очень умным, сейчас сбежит. Получится, что я зря терпел его под своей ягодицей». Фёдор, успевший заметить полное отсутствие разумных форм жизни рядом, недоумевал, зачем надо было мучить его таким изощрённым методом: «Ты не мог взять меня на руки, рыжее «благовоние»?!»
Окружавшие переход конструкции непонятного назначения из натуральных материалов нелепо соседствовали с искусственно посаженным лесом и ровными, стерильно чистыми дорожками. Стволы большинства деревьев были чёрными, ветви с тёмно‑зелёными листьями располагались высоко и слишком упорядоченно. Кустарника заметно не было. Трава отсутствовала, цветами тоже не пахло.
Пока Певец соображал, как ловить своенравного котёнка, послышались шаги нескольких, очевидно, больше, чем двух, ног с костяными наростами. Фёдор метнулся к чёрному дереву и прильнул к нему белой грудкой, спрятав одновременно и передние лапы того же предательского окраса. Фавн тихо промолвил уже на своём языке, так похожем на древнеславянский: «Так ты умный кот, оказывается! Права Евдокия».
Трое, смешных в своей торжественной официальности, гражданина республики фавнов приближались к товарищу, прибывшему с той стороны портала.
Они остановились в пяти шагах от Певца и, уважительно склонив головы, продемонстрировали почтение высокопоставленному Высшим по рождению своему в обществе, отважившемуся регулярно терпеть перегрузки перехода в качестве Старшего службы «Контактов с параллельными реальностями».
Певец благосклонно ответил поклоном на поклоны встречающих и молча пошёл в направлении противоположном тому, откуда появилась охрана. Трое последовали за ним всячески, и выражением красивых лиц, и жестами обнажённых сильных рук, и походкой, подчёркивая своё подобострастное уважение к более сильному этого мира.
Фёдор, мелкими перебежками от чёрного дерева к чёрному дереву, продвигался за группой копытных, с трудом сдерживая насмешливость, выразившуюся на его милой мордочке глупым оскалом: «Чопорные рогато‑хвостатые переростки! Видели бы вы своего господина в дамской юбке под прессом тамошней бабы Яги!»
Квартет церемониально прошествовал до высокого каменного здания, около которого Певец, по‑видимому, попросил его оставить. Трое служителей портала немедленно развернулись и отправились в обратном направлении.
Архитектура постройки будто бы была стилизована под парковую зону, в которой находилась. Цилиндрические этажи, установленные в порядке медленного убывания их величины по диаметру основания, создавали неотразимую схожесть получившейся пирамиды с формой окружающих деревьев. Даже цвет облицовки был выбран чёрным. «Не практично, но мне очень удобно», – подумал Фёдор и, подбежав, слился с фасадом, пряча под пушистым мехом спины белые лапы и грудь.
– Можешь не маскироваться. Здесь мы одни. Это моя резиденция. Фавн толкнул массивную дверь и жестом пригласил кота внутрь. Помещение изобиловало лежанками разного калибра, поставленными вдоль стен, около которых обязательно находились тумбочки, столики, комодики и пуфики. В центре круглой залы на полу центрально симметричное изображение некоего, очевидно важного, символа создавало притяжение и направленный вихрь, который сразу же захотелось опробовать коту. И, не отказывая себе в удовольствии, Фёдор без лишних размышлений, вломился собой в новый поток и бесцеремонно развалился по самому центру. Певец умилённо покачал рогатой головой:
– Ну, ты хитрющий… Пользуешься моментом? И правильно.
По отполированным каменным полам хозяин процокал, создавая гулкое эхо, в ванную комнату, где стоя, склонившись над резервуаром с водой, согласно принятым правилам гигиены, омыл лишь верхнюю, лишённую шерсти, часть тела.
Позже, на втором этаже пирамидоподобного здания, где заботливыми, не докучающими своим присутствием, женщинами был оставлен накрытый явствами низкий стол, Певец поужинал богатой золотом пищей и, накрывшись лёгким шерстяным одеялом, здесь же, на любимой лежанке из дерева и разных видов растительных материалов, блаженно заснул до утра. Разбужен фавн был котом, который, не получив ни вечернюю, ни утреннюю порцию пищи, возмущался самым решительным образом, издавая невыносимые ухом высокие, резкие звуки, одновременно похожие и на «мяу», и на «гав».
Женщины в богатых платьях и мягких, плотных чехлах на копыта бесшумно скользили по дому, занимаясь домашними делами. Фёдора тронуть никто не посмел, понимая, что в дом его запустил сам хозяин. Мать и две на много старшие его сестры так были похожи и хороши собой, что выглядели почти одинаково, почти близнецами, с младшей, приветливой и бойкой всеобщей любимицей, по имени Патеро‑Лан‑Витори‑Зынгу‑Ээро. Близкие звали её Эр, что вполне отражало энергетически её вечную потребность к активному времяпрепровождению.
Эр стояла около кота, ругавшего Певца за невнимание к своей персоне, и, переживая за сон брата, пыталась отвлечь громкоговорящее животное активными жестами, типа вращения руками во всех направлениях, что, видимо, означало: «Посмотри, сколько вокруг интересного». Фёдор параллельно отчитал и бестолковую деву, не способную понять, что животное тоже хочет кушать, усилив мощность звука до максимально возможного. Зынгу, как звали домашние Певца, поприветствовав дам, дал указание, как накормить разбушевавшегося гостя, и стал собираться к порталу, тщательно расчёсывая все имеющиеся в наличии волосы густой, с тонкими проволочными зубчиками, похожей на мочалку, щёткой.
Процедура ухода за нижней частью тела заняла у хозяина около часа. Этого времени хватило, чтобы Фёдор, обнюхав все предложенные женщинами блюда, совершенно отчаялся и, перестав издавать какие‑либо звуки, поплёлся к входным дверям, уже смирившись с тем, что придётся‑таки знакомиться с местной фауной в роли самого настоящего хищника. Фавны были чистыми вегетарианцами. Видимо, есть в некотором смысле подобных себе, они не могли. Разнообразные блюда растительного происхождения, выращенные на удобренных золотом полях, сильно отличались по запаху от привычного для нюха Фёдора спектра ароматов и внешне походили на зёрна кукурузы. Кот надеялся теперь найти себе пропитание в лесу.
Сидя у входной двери, почёсываясь от безделья и досады, раскидывая вокруг вылезающий под действием когтей подшёрсток, гость терпеливо, уже не надеясь на удачу, ожидал, когда кто‑либо сообразит выпустить его из дома. Выйти удалось только с Певцом, который, ласково потрепав чёрную спинку котёнка, попросил: «Ты, малыш, к вечеру приходи назад. Не потеряйся! И не лезь на глаза всем подряд».
Оказавшись под чистым безоблачным небом на безупречных своей геометрией и чистотой дорожках, Фёдор осмотрел при ярком солнечном свете тот пейзаж, который в сумерках казался сосредоточием преимущественно чёрных объектов. Дом, напоминающий массивностью, но никак не архитектурой, средневековый дворец привычного коту измерения, оказался синим, а деревья имели темно‑зелёный окрас стволов. Листья, смотревшиеся вполне естественно, были жёлто‑золотистыми и нежносалатовыми, а к позднему вечеру, как выяснится позже, они изменяли свой цвет на более насыщенный. Дорожки, отдающие стерильностью по запаху и по внешнему виду, светились будто бы изнутри, отражая лучи солнца тысячами золотых камушков, входящих в состав дорожного покрытия.
Ступая осторожно, сосредоточено посматривая по сторонам, котёнок приблизился к парковым посадкам. Очень скудная травка чувствовала себя здесь не привилегированным членом сообщества живых организмов. Флора золотосодержащего участка земли была скудновата, и Фёдор вполне обосновано испытал тревогу по поводу наличия в данном пространстве мелкой живности типа мышей, кротов и лягушек.
Кот прислушался в попытке отловить какие‑либо обнадёживающие звуки. Легко шелестели крупные листья под слабым натиском нежного тёплого ветерка, еле слышно переговаривались птицы, где‑то далеко раздавались голоса местных аборигенов. Наличие птиц активизировало охотничьи инстинкты. Фёдор присматривался теперь более пристально, нацеливаясь на движущиеся цели в воздухе.
Яркая оперением, наглая в своей уверенной независимости, красавица, похожая на летающую курицу и попугая одновременно, приземлилась недалеко от наблюдательного поста котёнка, поковыряла что‑то клювом и собралась было улететь, но голодный охотник в два прыжка настиг свою жертву и повис на её шее, удивляясь неожиданно открывшимся обстоятельствам. Курица оказалась в несколько раз больше Фёдора вместе с его пушистым хвостом и вытянутыми вперёд цепкими лапами. Не оценив, видимо, своим птичьим мозгом плотность угрожающей жизни энергии, исходящую от мастера кошачьих искусств, молча, без выраженной тревоги и возмущения, носительница красочных перьев, больно клюнула пушистого недотёпу универсальным и сильным, розовым костяным приспособлением и спокойно улетела, оставив униженного нападающего философствовать о своевременности жизненных задач.
Фёдор вспомнил, что он ещё не вырос, но не растерялся. Глубокая, многовековая уверенность в том, что все ситуации даются по силам и вовремя, остановили кота от волны истерики, которая чуть было не толкнула его на отчаянный взлёт по близлежащему стволу к высокой кроне неизвестного дерева. Успокоившись, очередной раз приняв неизбежную реальность, юный телом, зрелый духом, вечный кот заметил оставленное птицей гнездо с милыми пёстрыми яйцами, силы на вскрытие которых у него очевидно хватало.
Наевшись, отметив изысканность вкусовых качеств желтков, Фёдор благоразумно покинул место трапезы и под удалённым от разорённого гнезда и жилища Певца деревом, в тени, блаженно растянулся переваривать пищу и набирать вес.
В течение нескольких дней, пока Певец сколачивал грандиозную группу туристов для посещения «параллельных» болот, кот проводил всё время, свободное от обязательного ночного присутствия рядом с человекоподобным сотрудником, в занятиях по ознакомлению с окружающим миром. Мимоходом поедая яйца пернатых, исследователь внушил их владельцам обеспокоенность за будущее следующего поколения. Возмущение сообщества крылатых матерей однажды стихийно переросло в демонстрацию неповиновения судьбе, которая выразилась во всеобщей травле пушистого яйцееда. Кот был варварски избит клювами, поцарапан когтями и всё‑таки загнан на высокое дерево, внешне напоминающее ему старый вяз. Спасительная расщелина между мощными ветвями в толстой коре, которая стала убежищем Фёдору в самый критический момент, уходила в глубь ствола, открывая новые особенности негостеприимного мира. Оказалось, что стволы большинства деревьев были полыми. Как это могло пригодиться в будущем, котёнок не знал, но интуицией исследователя чуял удачу. Так же, болезненный опыт принёс знания о качестве мягкой местной древесины, по которой легко и безопасно, глубоко впиваясь когтями, можно было передвигаться как вверх по стволу, так и вниз. Бывать под кроной понравилось. Сочные листья оказались вкусными и целебными, дающими эффект быстрого заживления ран. Теперь, разорив очередное гнездо, кот сам забирался на дерево, не дожидаясь праведного гнева родственников, не родившихся ещё, птенцов. Проводя основное время на деревьях, расковыривая кору и слизывая нежный сок сочных стволов, лениво покусывая листья, смотря из укрытия на обеспокоенных ярких куриц, Фёдор стал изучать окрестности более эффективно, уяснив преимущество своего вынуждено высокого положения.
На обширной территории странного парка находилось несколько зданий очень похожих своей конфигурацией на жилище Зынгу. Различались эти постройки лишь своими размерами и оттенками синего и фиолетового цветов. Обитатели пирамидоподобных домов весь день вели себя тихо, почти незаметно, лишь изредка появляясь на дорожках парка и следуя сосредоточено в каком‑либо направлении явно по делу. Часто они несли в руках свёртки или сумки. А вечером, когда деревья отбрасывали равные своим истинным размерам тени на золото ровных дорожек, на улицу выходили все, от мала до велика. Гуляли чинно, разговаривали тихо. Детей выводили на специальную площадку, где оставляли под присмотром пятерых крупных фавнов мужского пола. Парк оживал на несколько часов, но к наступлению сумерек в нем снова господствовали неподвижность и абсолютная тишина.
«Странненькое местечко», – думал Фёдор, переваривая на дереве очередной омлет из неизвестного вида яиц. Ему всё больше хотелось прогуляться подальше от жилых пирамид, туда, где с высоты желтолистных деревьев, виделись воды спокойной реки, по берегам которой растительность отличалась большим многообразием и плотностью произрастания. Но в тот вечер, когда решение о дальней экскурсии было окончательно принято, Певец заявил перед отходом ко сну, что завтра надо будет вернуться на болота. За многие жизни в положении добровольно‑подчинённом интересным сущностям, типа Кирун, кот привык к дисциплине и к преобладанию стоимости интересов людей над стоимостью его собственных желаний. Но рогатый не кормил, не ухаживал и не ласкал. Поэтому слушаться его не хотелось. Подозревая, что возвращение в известный мир нужно больше Певцу, чем Кирун, Фёдор решил всё‑таки сначала прогуляться к реке: «Когда я сюда ещё попаду. И попаду ли вообще.»
Сестра Певца, хорошенькая Эр, через десять дней после знакомства с Фёдором, сообразила вдруг, что гостю неплохо бы оборудовать спальное место, и принесла из высокорасположенных комнат, куда доступ был открыт только хозяевам, шерстяную подстилку. Спать на удобных лежанках фавнов и так было удобно, но кот был растроган. Варёное птичье мясо, появившееся на маленькой тарелочке рядом со столом на втором этаже дома, и неловкая попытка приласкать поглаживаниями по хвосту против шерсти, чуть было не отворотили кота от волевого поступка по внедрению в реальность событий, спланированных самостоятельно. «Это провокация! Идёт проверка моих способностей доводить задуманное до конца», – сомнения предательским образом привнесли в душу колебательный процесс борьбы противоположно направленных идей, который привёл к неизбежной необходимости осуществить сразу обе запущенные мозгом программы. Одно из множества окон, больше похожих на бойницы или трещины, очень кстати оказалось приоткрытым. Не перегружающий себя упражнениями днём, Фёдор чувствовал себя вполне бодро для осуществления дальней ночной прогулки. Протиснувшись в узкую щель между металлической рамой и откосом, растревожив боевые раны на округлившихся боках, кот оказался на знакомой дорожке и поспешил по разработанному ранее маршруту.

* * *

Прожив в избушке бабы Яги целую неделю, Сусанины приобрели массу новых навыков по обеспечению жизни в почти первобытных условиях и загрузили свои большие полушария мозга революционной для него информацией. Отпуск закончился, и они засобирались домой. Никто не задавал им вопросы о будущем, не давал наставления, не просил помочь. Фавны вели себя, как старшие товарищи, Рубина, как мать, а Евдокия ощущалась сторонним наблюдателем.
На заявление молодой пары об отъезде в Москву все отреагировали буднично. Сутры пожелали счастливого пути, цыганка попросила не забывать о себе и приезжать в гости, а сама хозяйка портала дала рекомендации по наиболее быстрому выходу из леса.
Путь Марины и Василия лежал через деревенский дом лесничего, из которого надо было забрать рюкзаки и документы. По лесу шли молча, в автобусе ехали, задумавшись, в деревне быстро управились, застав Сергея Алексеевича дома и коротко поделившись новостями. В электричке Марина озвучила свои соображения:
– И это всё? Мы вот уехали, и всё закончилось? Никто даже не попросил у нас телефон.
– Я тоже об этом думаю.
– Мы им не подошли? Как ты думаешь?
– Не знаю. Может, они ждали, чтобы мы сами как‑то себя заинтересовано проявили. Может, им наша инициативность необходима. А мы, как два олуха! Уши развесили, слушали всех, как дети, всему верили!
– А как ещё?! Как можно не доверять этим людям? Вернее, этим всем., которые там.
– Я не это имел в виду. Я хочу сказать, что.
– Ну, ну! Что?
– Мало верить. Надо точно знать.
– Ну, ты хватил!
– Я думаю, мы должны созреть, всё переосмыслить, сделать выводы, понять свои возможности, увидеть своё место во всей этой истории. Тогда что‑либо и с их стороны изменится.
– Всё ты правильно говоришь. Только не понятно их к нам отношение. Они же ничего нам не предложили конкретного, хотя говорили о сотрудничестве на полном серьёзе. Что это значит?
– Расслабься, милая. Всё прояснится.
– Как? Как оно может проясниться, если не осталось никаких возможностей для контактов.
– Думаю, ты ошибаешься.
– Вась, ты придуриваешь, что ли? Ты им телефон оставил?
– Нет.
– Так какие контакты?
– Вот эти.
Толстый указательный палец уткнулся в середину Марининого лба. Девушка опять надолго замолчала.

* * *

Постаревшая, похудевшая, с чёрными кругами под заплаканными глазами, Мария Петровна – несчастная мать, потерявшая дочь, надеялась изменить ситуацию полной безнадёжности при помощи сестры умершего уже мужа своего, живущей ныне в Москве. «До самого главного дойду!»
– говорила она по телефону, объясняя свои намерения: «Работать‑то их заставлю! Ребёнок пропал, а им и дела нет! Я всю эту сонную братию на уши поставлю! Милиция‑полиция! Толку чуть! Мундиры носить только и способны!» Родственники её порыв одобрили, возможность остановиться у них в квартире предоставили, деньгами помочь пообещали, сочувствие выражали искренне – Марие Петровне добавили сил. Она быстро собралась и поехала в Москву.
В пустой вагон дневной электрички, стоящей на конечной станции, вошли двое молодых людей, которых женщина хорошо запомнила по чаепитию у деревенской соседки, Рубины. Тогда девушка показалась милой, почти родной. Сейчас, сидя напротив неё, Мария Петровна с тоской любовалась схожими с дочерью чертами, манерами и ещё чем‑то таким неуловимым, что струилось из глаз и, казалось, из сердца.
Всё время пути, трясясь в заполняющемся постепенно до отказа пригородном поезде, не видя никого вокруг, мать молилась за дочь, незаметно для себя подхватив в круг чаяний и забот о жизни Софьи и ту, что сидела напротив: «Пусть, деточка дорогая, муж у тебя будет золотой! Пусть умными детки будут! Дай, Господи, девочке этой радости, здоровья, удачи! Пусть будет всё у неё хорошо! Дай, Бог! Дай, Бог!»
Электричка прибыла на Курский вокзал. Пассажиры, деловито суетясь, с выражением сосредоточенности на лице, толкались багажом, локтями и коленями, толпились в проходе вагона, бессмысленно уплотняя очередь к дверям и тревожа своим раздражением друг друга. Марина с мужем продолжали сидеть, ожидая возможности спокойно, без препятствий, покинуть свои места.
Пространство вдруг на мгновение изменило привычные свойства, став будто бы звонким и чистым. В душу Марии Петровны неожиданно и мягко просочилось прозрение. Оно несколько секунд накапливало силу и быстро достигло критической массы. Женщина, подхваченная порывом яркой, глубокой, рождённой из муки сердечной, безусловной и чистой любви, чувствуя лишь волну плотного света, с глазами горящими Духом, шагнула без тени сомнений в объятия новой судьбы:
– Деточки! Деточки, милые! Как хорошо, что встретила я вас! Дорогие мои! Как же вы, уехали, не попрощавшись, и адреса‑то не оставили! Телефон бы мне дали свой! Я бы вам звонила иногда. Приезжайте ко мне, ангелы! Будете гостями всегда желанными! Рада вам буду, как родным! А хотите, к Рубине приезжайте! Она‑то как обрадуется! У нас воздух, грибы, ягоды! Молочко парное! Всё с грядочки!
Оторопевшие от бурного потока эмоциональной речи почти не знакомого человека, сделав каждый свои выводы, Сусанины проводили женщину до станции метро, оставили ей домашний адрес и телефон, поблагодарили за нежное отношение и обещали приехать в гости. Через полчаса езды в метро Василий спросил жену:
– А ты не помнишь, как её зовут?
– Кого?
– Женщину эту из деревни. Помолчав, Марина припомнила:
– Мария Петровна, по‑моему.
– Надо запомнить, а то неудобно как‑то.
– Я запомню. Имена легко запоминающиеся: Мария – святая дева, Пётр – апостол, у которого хранятся ключи от рая.
– У тебя странные ассоциации.
– Находишь? По‑моему, самые обычные.

* * *

Открывшийся переход, вопреки обыкновению продолжал находиться в активированном состоянии около часа, а на территории болот никто так и не появлялся. Евдокия, так же против всех правил и договорённостей, уже стояла и ждала группу искусственно расширенного состава, надеясь своей опекой оградить от лишнего стресса котёнка, о котором вспоминала все последние дни с ласковой грустью так, будто соскучилась. Волнение сначала легко, потом всё уверенней раскачивало стабильное состояние психики, подтягивая неожиданные, и даже противозаконные, варианты разрешения ситуации, подталкивая шагнуть в дрожащий, уплотнённый энергией сразу нескольких пространств, серебряный шар. «Он же сказал, что всё в полном порядке! Опять какие‑то фокусы рыжего балбеса?! Или что‑то случилось непредвиденное? Может, что‑то не так с котом?», – тревога сказывалось не лучшим образом, притягивая мысли противоположной направленности. Евдокия уже решила пойти назад, к сторожке, когда с обиженным воплем, явно получив избыточное ускорение от руки Певца, в родном пространстве приземлился Фёдор. Следом появился хорошо знакомый Евдокие альбинос, за ним ещё десяток красавцев с голыми торсами.
Последним из дрожащего, похожего на плазменный шар, перехода вынырнул сам старший команды визитёров. Прибывшие почтительно склоняли головы перед хранительницей портала. Кот виновато прижимался к заплесневелой сосне, рядом с которой его опустило на землю «проведение». Привыкшие к комфортным экологическим обстоятельствам, гости выразили своё удивление по поводу чрезмерной задымлённости на болотах озадаченными гримасами и осторожными замечаниями экскурсоводу. Певец, разговаривая с ними на родном языке, видимо, виртуозно обыграл это обстоятельство, потому что туристы с более чем удовлетворёнными лицами разбрелись во всех направлениях.
Потяжелевшего, заметно подросшего, кота фея взяла на руки и обратилась к командиру десантной группы с вопросом:
– Что за задержка произошла? Я уже не знала, что думать!
– Спроси у него.
Певец недовольно кивнул на притихшее, затаившееся на тёплой груди хозяйки, животное. Под вопросительным взглядом Евдокии Фёдор зажмурился и уткнулся в неё носом так, будто желал умереть от стыда, задохнувшись без доступа воздуха. Женщина беззлобно потрепала чёрное ухо:
– Ладно, не бойся. Чувствую, что объяснений не будет. Там, видимо, свои какие‑то неотложные вопросы решались.
Кот, осмелев, приоткрыл один глаз и благодарно задышал обеими ноздрями.
Вечером Сау благополучно вернулась домой, используя данное пролётом тела кота дополнительное показание счётчика на границе, а в истории взаимодействия двух миров, таким образом, утвердился новый, «кошачий», метод нелегального пересечения границ.
В тёплой семейной обстановке, на вопрос отца о её длительном отсутствии, добрая девушка и любящая дочь, ответила честно, и рассказала почти всё, как есть, обеспокоенному родителю о своём путешествии к людям. Мощный, медлительный фавн, носящий на бёдрах кусок нежной, отделанной золотом ткани, поморщив лоб, пожав плечами, через час после беседы с дочерью отреагировал:
– Драгоценная моя! Если ты и впредь намерена посещать параллельный мир, поставь меня в известность об этом заранее. И я за пару месяцев смогу провести в парламенте закон, который позволит женщинам пользоваться теми же правами, что есть у мужчин. Зачем же так волновать родителей из‑за пустяков?! Хочешь на болота – пожалуйста.
Удивлённая Сау радостно подтвердила свои намерения мудрому предку, пустив тем самым ход истории своего измерения по новому пути развития. Авангард движения женщин за независимость через два месяца разочарованно обнаружит, что нужно искать новое поле для приложения своего внутреннего напряжения, так как законодательно, и мужчины, и женщины станут одинаково вооружены правом, но, по сути, их мироощущение при этом никак не изменится.

Глава 20

Гордыня прибывала на самом пике своей идеальной формы. Среда для питания её Сути была чрезмерно богата разнообразными свойствами. Почва благодатная для расцвета всего существующего Многообразия, по премудрому, всеохватывающему замыслу Творца, взращивала всепроникающую Глупость с особой трогательной заботой, понимая её значительную роль в формировании мудрецов.
Незнание, Авидья, закрывая своей широчайшей спиной многие Истины, тупо и агрессивно блокировало каналы выхода на собственную Суть каждому, кто хоть немного не дотягивал до звания истинного Война на уникальном Пути своём, безжалостно вгоняя сознания ищущих в богатые иллюзорные миры астрального многообразия. И углубляясь в замкнутые сферы не способных перейти на новый качественный уровень полей, обречены были ленивые и фантазёры скитаться по бесконечной пустынности неодушевлённого Высшим плоского смысла примитивных людских идей, почитая их глубочайшими по содержанию. И труден был выход из ловушек для разума так, что легче казалось предать и разрушить начала, создавшие импульс желания в мозге, и телом, и Духом взрослеть. И, не дойдя до осознания смысла существующих форм бытия, лишь прикоснувшись к нему, полагая, что уже стал велик и силён, друг предал друга, презрел ученик старания и видения учителя своего, отвернулось дитя от усилий родителей в попытках несовершенной любви стать совершеннее, чтобы пополнить собой копилку побед Лжи и Глупости, верных спутников той, что зовёт себя гордо Гордыня.
Вязкое, инертное горение, не яркое пламя, а продукт смрадного тления, гной, умертвляющий обманом и активной тупостью плоть, стало спутником всех, кто принял Гордыню за Гордость.
Она видела свою истинную Суть, не стеснялась её, несла себя гордо по жизни, осознавая ту страшную роль, что близка по значению к смерти. Гордыня была смиренна и мудра, покорно выполняя задачу, поставленную ей Высшими здесь, в Обители Тьмы и Инертности. Осознавая просветлённо, как и почему, гонимая Светлыми и Чистыми, любимая амбициозными и агрессивными, она нужна Тому, кто всё знал всегда, качественно и собрано Сущность Сокрытия Истины делала мастерски чёрное, важное дело своё. Пусть признавали Великие её уникальную роль в своём многотрудном восхождении к вечной Мудрости, но не внимали уставшие, слабые, ухищрениям скрытых сторон, проявлений той Сути могущей, что являла собой беспристрастный, всеобъемлющий Истины Суд.
Бдительность, Последовательность и Своевременность пытались пробиться к человеческим сердцам, желая участием и ростом своим вывести вечный процесс осознания на новый виток эволюции.

* * *

Мишка внимательно наблюдал за тревожным состоянием взрослых. Дышать дымным воздухом было не так легко и вкусно, как прежде чистым, насыщенным энергией сосновых боров, но не это обстоятельство притупляло исследовательский интерес мальчика к жизни. Он испытывал нечто, похожее на чувство разочарования в людях.
Восприятие реальности окрасилось беспричинной печалью, философской усталостью от однообразия происходящих вокруг событий и, казалось, собственного бессилия в чём‑то. Топчась вокруг мамы, которая занималась приготовлением обеда, Мишка спросил:
– А бабушка где?
– На работе, в Москве.
– А дедушка?
– Тоже на работе.
– А ты на работу не ходишь?
– Пока нет, потому что я здесь, с тобой на даче должна находиться.
– А потом? Когда мы вернёмся с дачи, ты будешь ходить на работу?
– Нет, мой дорогой. Я буду с тобой. У нас работает папа.
– А почему он всё время работает?
– Потому что нам нужны деньги, чтобы жить. Он зарабатывает деньги.
– И дедушка?
– Да.
– И бабушка?
– Да.
– И всё?
– Конечно, не всё. Они любят свою работу, своё дело, людей, с которыми соприкасаются. Это для них важно.
Жизнь, как это было уже ранее, стала сужаться в рамки, авторитетно и чётко обозначенные взрослыми людьми. Вспомнилось опять волновавшее ранее обстоятельство: в городе каждое утро дедушка, бабушка и папа уходили из дома на целый день, чтобы вернуться поздно уставшими и смотреть телевизор. Стало ещё более тоскливо и не понятно, зачем собственно люди живут. Непробиваемой, тяжёлой плитой улёгся над головой пласт серой энергии инородного жизни происхождения. Гномы и отарки позабылись, интерес к экспериментам с собственными мыслями почему‑то пропал, прикладывать усилия к преодолению заторможенности и уныния не хотелось. Габаритные характеристики накладываемых ограничений не соответствовали состоянию счастья.
Похоже, мама находилась в подобном состоянии, потому что грустная, почти несчастная улыбка её не убеждала ребёнка в оптимистичном настрое, не смотря на позитивный текст изречений:
– Малинку сейчас с тобой соберём, вкусного варенья сварим. Зимой малиновое варенье прекрасным лекарством от простуды будет. Ощущение, что все вокруг занимаются ерундой, не покидало и продолжало нарастать. Будто задымление леса проникло в душу ребёнка, спрятало ясность происходящего, создало разрушительное смятение чувств. На поверхность помутневшего озера юной души зрелого Духа в новых непростых генетических условиях грязного, сложного века, всплыло одно чёткое, но болезненное воспоминание, взорвавшее неожиданно громким плачем кажущееся благополучное равновесие:
– Мамочка! Мамочка, прости меня пожалуйста! Мамочка, прости, прости! Прости!
Захлёбываясь рыданиями, содрогаясь всем телом, глотая слёзы и слова, глазами кающегося грешника, полными истинного раскаяния, маленький, но удивительно взрослый, наполненный, странно глубокий и зрелый, Великий Дух в малом, неуправляемом теле бессильно жалел свою мать:
– Прости! Я больше не буду! Не буду!
Ольга Викторовна испуганно, дрожащими от волнения руками, вытирала искренние слёзы, не понимая их причины, и от того погружалась ещё более в странное состояние необоснованной внешне безысходности:
– Господи, что же это такое?! Господи!

– Как получилось, что он увидел этот отрезок истории? 
– Не понимаю… 
– Кислородное голодание из‑за задымлённости так подействовало на мозг? 
– Вряд ли… 
– Он должен был всё забыть до зрелого возраста. 
– Может, он созрел? 
– Созрел бы – промолчал. К чему сейчас приведёт эта взаимная жалость? К болезни. Думаю, что к тяжёлой болезни, если учитывать то поле, что сформировалось вокруг семьи. Тело может не выдержать такой нагрузки. 
– Он стар и мудр. Ему было видней. Он не мог не предполагать такого исхода. Это – одна из вероятностных линий судьбы по его выбору. Не вмешивайся пока. Просто наблюдай. 
– Женщина взывает о помощи. 
– Пусть научится просить. Ей положено иметь достойное состояние в просьбе. Нельзя унижать её Суть потаканием слабостей. Пора ей стать сильной… Не торопись, а просто смотри. 

* * *

Взрыв эмоциональной напряжённости на Земле привёл к повышению озабоченности происходящими событиями среди наблюдателей. Гиды, кураторы, проводники, учителя и наставники, близкие Духи, друзья, оторвавшись от своих индивидуальных забот, почувствовав критичность момента, прильнули к экранам, настроились в меру возможностей своими уникальными методами на плотноматериальный мир, на частоты, излучаемые генетическими структурами под руководством дорогих и любимых ими Сутей.
Помнил каждый из них остроту одиночества в горе. Знал теперь точно любой глубину своего заблужденья. Верность близким, родным не покинет смотрящего сверху. Одиночества нет. Слепость боли и страх, стали частью земного пути из‑за сбоя в генетике жизни.
Глядя сквозь хаос представлений о жизни, царящий вокруг страдающих в неведении душ, здесь каждый пытался помочь. Используя старые, наработанные Старшими методы, стремясь к развитию Целого посредством индивидуальных усилий, земные враги и завистники, вошедшие в Истины Суть, желали соперникам выиграть и подсказывали известные методы, пути набора энергии для духовного восхождения.
Нисходящий вихрь от обилия сочувствующих и любящих в меру своих возможностей и пониманий получился неоднозначным из‑за разницы излучаемых частот и широты транслируемого спектра.
На головы, не умеющие правильно мыслить, навалилась непосильная плотность поддерживающих полей, которая явилась программой для обработки почти своевременных идей в качестве разнообразных ситуаций и новых, нестандартных проявлений вечной энергии.
Лоо видел такое бесчисленное количество раз. Он устало вздохнул, собирая посильную дань с желающих помочь в свой букет форм, одна из которых, иконописным ликом Христа зависнет в дачном доме из толстого бруса в квадрате, кишащем созревающими переходными процессами. Ольга Викторовна, уложив сына спать, поднимаясь по лестнице в доме, на втором этаже новой постройки чётко увидит в темном окне светлый образ, который вместо желанного успокоения принесёт усиление страха от полного непонимания происходящего.
Мудрый смиренно уберёт свой посыл, ожидая дальнейших событий. Там, где законом являются Вечность и Жизнь, где терзанья смиренней и выше, в поле чистой Любви, далеко от страстей, Высочайший, Премудрый и Светлый, состраданьем стирая покой, сознавая потери энергий, Лоо спустился в печаль и окутал собой неспособных узреть эту жертву.

* * *

После рождения сына, видимо, осознав своё материнское качество, сердце Ольги Викторовны стало регулярно сжиматься от жалости ко всему окружающему. Приступы безысходности происходили при виде задавленной кошки на дороге, при проявлении любого недомогания у ближних, при взгляде на чужого неухоженного ребёнка, при мыслях о землетрясении в Армении и брошенных детях в детских домах.
Мишка, вспомнив что‑то очень специфическое из своего дальнего прошлого, приговорил себя к страданиям души, считая искренне и безапелляционно, что не заслужил право быть счастливым.
Кемеровы, Лаура и Виктор, неся бремя сильных людей, пользовались восхищением и завистью окружающего пространства, внушая своими поступками, решениями и суждениями заслуженное уважение родным, знакомым, сотрудникам и друзьям.
Старшие их родовых структур, взирая со своих высот на происходящее, утёрли бы слёзы, когда бы умели плакать, ощущая сжатие пружин, витков спиралей судеб, своих подопечных.
Тел и Ген позволили себе поверить в наилучший исход задуманной игры. Хором проявлял активность, налаживая контакты со всеми заинтересованными Сутями.
Лоо просто отдал часть себя во имя успеха идущих.
19‑го августа, в день Великого праздника Преображения, синхронизировались поля Евдокии Крутой с вихрями несущими жизнь на Земле, когда стремления и старания всех поддерживающих её Сущностей получили свою реализацию в стойком, уверенном процессе восстановления истерзанной плоти.
Тогда же хрупкая структура видимого благополучия стабильной семьи начала своё трагическое разрушение во имя свершений иного порядка.

* * *

Мишка тоскливо смотрел на обеспокоенную Юлю, меняющую наряды и стиль поведения в надежде расшевелить такого ценного друга, коим является сам человек, да ещё проявивший заинтересованность в судьбе меньшей Сущности. Веселушка по званию, старушка по возрасту, девчонка по Сути, недобро поглядывала на Ольгу Викторовну, часто подходящую к сыну, обоснованно подозревая её в сопричастности к переменам в состоянии мальчика. Когда же, увлёкшись процессом, маленькая женщина перешла на стриптиз, Мишка испытал такой приступ разочарования её способностями развлекать и веселить, что страстно пожелал Юле приобретения высшего технического образования. Такой импульс, скорее всего, возник по причине любви и уважения мальчиком ближайших предков своих, которые, по его мнению, обладали разносторонними способностями и многоплановой глубиной таковых. В семье часто говорили о пользе высокого интеллекта и научной работы для развития личности, опираясь на опыт нескольких поколений, имеющих дипломы МЭИ. Именно благодаря этому факту, ошарашенная переменами в судьбе, малышка – не совсем старушка, скромно и опрятно одетая, проявилась в пустующей летом библиотеке Энергетического института, с ужасом осознав, что это и будет место её дальнейшей дислокации.
Несколько позже, некоторые усердные студенты, использующие читальные залы по их прямому назначению, в моменты серьёзного переутомления от процесса плодотворного обучения, при повышении кровяного давления, вместе с чёрными кругами перед глазами будут удивлённо замечать маленькую скорбную фигурку премилой девушки. Горестно сидя на краю какого‑нибудь стола или скитаясь по лабиринтам стеллажей, обреченная, она будет тупо смотреть на сложные тексты и графики, пока смирение с переменчивой судьбой не перейдёт в стадию искренней заинтересованности в приобретении специфических знаний. Изучая существующие в наличии библиотеки материалы по электронной оптике, через тридцать с небольшим лет, поняв досконально, скорее с помощью медитации, чем пользуя труды современных учёных, устройство человеческого глаза, как идеального приёмника излучения, она стала проявляться понравившимся экземплярам из числа студентов обоего пола и успешно сбивать их с выбранного ранее пути научной деятельности в сторону далёкую от технического прогресса.

* * *

Случайно для самого себя и довольно неожиданно для Юли, выполнив данное ей обязательство по содействию в перемене амплуа, Мишка остался один в своей комнате на втором этаже просторного дачного дома, не желая выходить на улицу и, обосновывая матери своё решение тем, что в доме менее дымно. Действительно, в помещении дышалось значительно легче, и Ольга Викторовна не стала вытягивать сына насильно гулять. Лёжа с закрытыми глазами на прохладном полу в полудремотном состоянии, мальчик смотрел пробегающие, как в кино, цветные картинки. По большей части ему виделись книги: большие, старинные, в толстых кожаных переплётах, с написанными от руки текстами. Страницы, плотно заполненные красивыми буквами, листали чьи‑то руки, а порой, они будто бы переворачивались сами, или, бывало, скользили одна за другой подобно картинкам из диафильма. Откуда‑то было точно известно, что буквы и язык назывались латинскими, а ещё, Мишка просто знал, что содержание книг богословское.
Картинки будто бы имели непосредственное к нему отношение и были окружены ореолом нежного, томящего чувства родства и близости с чем‑то, находящемся совсем рядом и не имеющем плотноматериального подтверждения. Пытаясь усилить и приблизить проявившееся приятное ощущение, мальчик лишь терял связь с ним и был вынужден снова просто смотреть, ожидая его спонтанного возвращения.
Вдруг, среди глубоких и, казалось, надёжных, ощущаемых душевным комфортом полей, появилась неожиданная трещина, взорвавшая идеальную картину сначала тоской, а за тем резким стыдом и болью за нечто ужасное и непоправимое. Мишка заплакал. Какая‑то горечь терзала душу, варварски, исподтишка, не проявляясь собой до конца, не оголяя первоисточник. Она постепенно перерождалась в устойчивый фон безнадёжной грусти и захватывала человечка всего, без остатка.

– Что творится?! Что творится! Он так просто разрушит тело! Оно же погибнет! 
– Да… Генетика такая… 
– Какая «такая»? 
– Нервная система тонко чувствующая, восприимчивая, однако неустойчивая. Астральные тела развиваются слишком быстро. Ум активный, а тело слабовато, эфирноё энергии не хватает. 
– Так что же делать? 
– А что ты можешь сделать с Ним?! Он уже сам решает, что ему надо, а что нет. Его выбор важнее и сильнее нашего мнения. 
– Но он же ещё маленький! 
– Маленький‑маленький, а творит вон что! Не лезь пока! Просто пожелай удачи и мать приведи – это сейчас своевременно. 

Ольга Викторовна ощутила, казалось, необоснованное беспокойство за сына. Она бросила стирку, наспех вытерла руки и заторопилась наверх, в детскую.
Мальчик лежал на боку на ковровой дорожке у окна и вроде бы спал. Сделав несколько осторожных шагов, чтобы не разбудить его, не дыша, склонилась к лицу и рассмотрела следы от слёз, не высохших до конца, обильно смочивших кожу. Воспалённые губы, красные щёки, горячий лоб и бессилие среди белого дня подтвердили опасения матери. Мишка действительно был болен.
Лекарства помогали слабо, лишь на короткое время, а за тем вообще перестали действовать.
Приехавшие на выходные дедушка с бабушкой, подхватили внука, и, не пробыв на даче даже часа, направились в Москву, к врачам. Традиционное для технократического мира лечение дало свой результат: температура спала навсегда, а не идентифицированный воспалительный процесс перешёл из проявленного в тайный вид существования, что выражалось в абсолютном отсутствии аппетита и сил у пациента. Мишка просто лежал на кровати, отвернувшись к стене, и медленно угасал, теряя округлость форм тела и детскую свежесть лица. Уговоры близких поесть и соблазны разносолами действовали плохо. Козье молоко прокисало не тронутым, икра благородных рыб без удовольствия доедалась родителями подпорченной. Мандарины, заботливо очищенные, засыхали. Книги, читаемые взрослыми, которые недавно ещё мальчик считал своими любимыми, вызывали теперь слабый интерес.
Неравнодушная участковая, врач, искренне сочувствуя родителям и ощущая своё полное бессилие из‑за отсутствия понимания причины странной болезни, предложила:
– Хотите, мы положим его на обследование? Правда, мне кажется, это бесполезно.
И, подумав, добавила:
– Бабку найдите, знахарку! Порой хорошо помогает, лучше таблеток. Попробуйте! Хуже‑то не будет!
Всерьёз обеспокоенный дед после месяца бесплодных усилий по реанимации ситуации в семье вспомнил, наконец, Евдокию.

– Слава тебе, Создатель! Дошло, наконец! Ну, бестолковыми же оказались кандидаты в сотрудники Мудрым! 
– Перестань, Тел! Они же очень обеспокоены! В таком состоянии поймать нужную мысль непросто. Они просто люди. 
– Да, знаю… Мальчишку жалко! 
– Ты удивляешь меня, Тел. Откуда столько темперамента? Можно подумать, мы с тобой во власти биоматерии. Просто наблюдай! 
– Я только этим и занимаюсь. Видимо, случайно произошёл перебор отслеживаемых частот. Надо прерваться и переключиться на другую деятельность. 
– Вот‑вот. Иди! Отдыхай! Я справлюсь один. 
– Благодарю тебя, друг! Пойду, побеседую с Высшими, коснусь собой восстанавливающих энергий Мудрейших. 

* * *

Евдокия просилась на контакт с наблюдателями. Тел ушёл всей своей энергией в другие пространства и потому, канал связи с ним никак не налаживался.
– Господи! Ну, откликнитесь, хоть кто‑нибудь! Что же так глухо‑то?! Будто пустота вокруг!
Ген удивившись, что на призывы Кирун никто не отзывается, резонно предположил существование потребности Вселенной в его влиянии на ситуацию. Необходимость торможения существующей в квадрате 2543 ситуации его ингибиторской сущностью на первый взгляд не прослеживалась. Однако не ответить на произнесённый человеком код он счёл неэтичным:
– Приветствую тебя, уважаемая!
– Приветствую услышавшего меня! Прошу, скажи мне своё имя.
– Я Ген! Тел сейчас занят и не может ответить тебе.
– Такое бывает в вашей резиденции?
– Здесь всё бывает.
– Странно…
– В разумных рамках, естественно.
– Мне бы очень хотелось выяснить, что есть «разумный предел» в Высшем мире, но, не хочу отвлекать вас своими пробелами в познании. Тем более, что на данный момент я собиралась попросить помощи.
– Разумно – это значит, целесообразно с точки зрения Вечной Жизни Вселенной. В чём ты нуждаешься?
– Благодарю за ответ на мой глупый вопрос. Я бы сама могла догадаться.
– Верно. Так что за нужда?
– Я очень плохо себя чувствую. Моё здоровье не выдерживает нагрузок ни на тело, ни на психику. Всё болит. Ноги стали очень болеть, хотя, вроде бы отёчность стала меньше. Я чувствую себя развалиной. Суставы спать не дают. Сердце болит часто. Запустила я себя. Не интересно было собой заниматься. Или считала, что не в праве тратить энергию на собственные нужды.
– Отдыхать не пробовала?
– Как? Сплю плохо: мысли всякие лезут.
– Замену себе найди и смени обстановку на год‑другой. Мыслями управлять давно пора.
Евдокия задумалась. Вихрь мыслеобразов, порой разнонаправленных, пытающихся встроиться в общий поток под давлением воли управляющего начала, коснулся виденья Гена лишь краем. Этого всё же оказалось достаточно, чтобы милосердие Ингибитора потребовало реализации:
– Послушай моего совета, Кирун!
– Меня зовут Евдокия.
– Да. Ты не знала своего имени? Странно. Тогда забудь, что я тебе это выдал. Ты – только Евдокия. Так вот, Евдокия. Хотя, я, видимо, плохо ориентируюсь в специфике твоего пути, позволю себе предложить твоему вниманию следующее. Побольше уделяй времени и мыслей уходу за собственным телом, перестань заниматься целительством, возьми ученика из числа предрасположенных к Мудрости людей и приведи в порядок мозг с помощью техник йоги.
Женщина молча переваривала услышанное. Ген спросил:
– Ты что‑то не поняла?
– Очень неожиданное предложение. Как я могу не помогать людям, если они ко мне обращаются?
– А они обращаются? Или ты сама с услугами лезешь?
– Всякое бывает.
– Вот‑вот.
– Какое‑то время, я бы рекомендовал вообще не входить в эту сферу деятельности. Восстановись сначала!
Евдокия вдруг всплакнула:
– А я восстановлюсь? Всё так запущено… Возможно ли? Всё так уже болит!
– О, дорогая! Сама виновата!
– Я знаю.
– Боли не бойся! Терпи! Твоя боль – это не разрушительный процесс, а побочный эффект восстановления органов.
– Да?
– Да. Разрушение происходило посредством боли душевной, своей, или чужой, на себя взятой. Вот и восстановление происходит через боль, только физического плана. Духом‑то ты покрепче стала, а вот над телом придётся трудиться.
– Я думала. А вот у людей.
– Мало ли что у людей! У тебя всё по‑другому! К тебе требования выше – ты же не человек.
Слёзы высохли мгновенно. Что‑то крепко ударило в голову, прошло внутрь, легло, будто на своё место.
– А кто же я, если не человек?
– Подумай. Ты же сама всё знаешь! Зачем ждёшь от меня подтверждения?
– Устала я.
– Так отдыхай! Не лезь никуда! Восстанавливайся! А то болтаешь много. «Баба Яга, я – баба Яга!» Соответствуй по всем параметрам, уж если назвалась! Пора бы научиться жить на качественно новом уровне, как подобает мудрым: радуясь, наслаждаясь, творя!
– Смогу ли?
– А выбора‑то у тебя нет. Или сможешь, или тело погибнет, и ты выйдешь из игры. Последний вариант совсем не почётный. Это дело всегда сделать можно, а вот жить научиться. Сейчас это самое время делать, поверь! Если из этих условий выберешься, потом с любыми справишься. Заметив в поле Евдокии тоненький вихрь недоверия к себе, набирающий силу, стремящийся вглубь, Ген добавил:
– Попробуй смотреть на происходящее с телом, как на события на тренировочном полигоне. Учебная тревога запускает трудную игру. И играй! Ты стала слишком серьёзна. Собранность и серьёзность – разные состояния. Собранность хороша всегда, а серьёзность – это, дорогая моя, отголосок Гордыни, для мудрых недостойный. Что ты о себе думаешь? Проанализируй на досуге и посмейся от души, главным образом, над своим состоянием во время сделанных выводов! Скромнее быть самое время! Заносчивость людям оставь.
– Благодарю за науку, Мудрейший!
– Пользуйся на здоровье! И к рыжему фавну обратись за помощью в восстановлении тела! С нашей стороны влияние уже произведено. Дело за вами. И всё, что говоришь, старайся осознавать! Всё!

* * *

Мучаясь разрешением философских вопросов «что есть отдых?» вообще и отдых мутирующего в более развитую сущность человека в частности, Евдокия приняла решение просто переключиться с деятельности вселенского масштаба на хозяйственные заботы, именно в этом видя для себя путь к выздоровлению.
Рубина, терпя неудобства от отсутствия элементарных признаков цивилизации, без туалета и водопровода, сменив свои одежды на спецовку бабы Яги из кладовой дочери, уже почёсываясь от грязи, которая не очень поддавалась влиянию воды из родника, но, всё‑таки довольная и счастливая, самозабвенно скиталась по тлеющим лесам и болотам. Она собирала всё, что могла дать эта земля в таких экстремальных условиях. Подвал принял в закрома несколько корзин брусники и красно‑белой, недозревшей ещё, клюквы. Коренья, травы, цветы пучками и охапками были развешаны, в дополнение к уже существующим с прошлых годов, на территории просторной изнутри кладовой. Грибы, высохшие частично на корню, довяливались на тёплой печи.
Холодная, не смотря на жаркое лето, родниковая вода неиссякаемого источника на заветной поляне и совершенно новые мысли о возможностях жизни на Земле освежали мозг и придавали дополнительные силы. Не скрывающиеся от глаз цыганки, фавны, которые скитались по дымным болотам в странном угаре, как пьяные, создавали ощущение сказочности и, до селе неизведанной, прелести вдохновения от ощущения благосклонно приоткрывающихся тайн Вселенной.
Фёдор, вырывая острыми коготками клочья сухого мха в лесу и сбивая траву на поляне, самозабвенно, выпучив невидящие окружающих глаза, бегал наперегонки с собственными тенью и хвостом. Наблюдающий за ним Певец философски рассуждал:
– Как можно быть таким умным, таким хорошеньким, очаровательным, и вести себя порой подобно совершенной пустышке? Как это в нём всё совмещается?
Евдокия между прочим заметила:
– Вот так и на нас смотрят сверху и думают: «Такие одарённые, получившие от создателя все возможности! А ведут себя, как полная бездарность!» Сутр успел не надолго сходить в родной мир и убедиться, что родные имеют к нему массу претензий за исчезновение, но в обмен на безусловное счастье семьи, готовы расстаться с такими излишествами высоких отношений, как обиды и упрёки. Странным и подозрительным ощущалось спокойствие таможенной службы по поводу плохой налаженности охранной системы, которая продолжала реагировать только на сам факт пересечения портала, не идентифицируя форму движущегося объекта. «Что‑то здесь не так. Что‑то я всё‑таки не понимаю. Было бы слишком просто всё, если бы дело ограничивалось только вмешательством Сау», – червячок сомнений поселился в душе и ждал подходящих условий для развития.
Правда, не смотря на заронившееся тревожное зерно, Сутр сумел договориться с роднёй и товарищами о прибывании на территории болот круглосуточно, закинув чрезмерно довольного от чего‑то своей жизнью Фёдора, в мир золотых дорожек и полых деревьев на неопределённый срок. Провожая кота в командировку, Евдокия открыто грустила и плакала, гладя пушистую чёрную спину. Певец, недоумевая, заметил:
– С тобой происходит что‑то, похожее на смену судьбы. Плачешь без повода, как прощаешься с прошлым. Ты собралась нас покинуть, Евдокия?
– Пожалуй. На время.
– На время? Мне видится, что перемены‑то глобальные, навсегда. Из тебя уходит нечто.
– Может, это я сама ухожу? Умирает тело, может? Помолчав, рыжий фавн констатировал:
– Нет. Крепись! Это всего лишь мутации. Фея вяло улыбнулась:
– Хвост с рогами отрастают?
– Не знаю. Не всё ли равно тебе? Лишь бы было практично, целесообразно.
– Да‑да… Целесообразно… Помоги мне выздороветь, друг! Пусть рога, пусть хвост, лишь бы надёжно было тело, не убиваемо, мощно, устойчиво. Самой тяжело мне что‑то. Хотя, лучше всё‑таки, чтобы осталось архитектурное решение данное от рождения.
– Хорошо. Только я попробую приобщить к этому священнодействию обоих Сутров. Так будет быстрей и надёжней. Команда из трёх членов стабильней, сильнее одного, любого, даже очень мудрого творца. Однажды прошёл сильнейший ливень, обрадовавший всю округу долгожданной прохладой и влагой, горящие торфяники постепенно стали остывать. Совершенно сухие от жаркого лета и огня лесных пожаров листья деревьев, не кокетливо и прелестно пожелтевшие, а ставшие непривлекательно бурыми и сморщенными, затишье в дачных посёлках и полное отсутствие там детей школьного возраста знаменовало наступление осени.

Глава 21

Мысли робко касались измученного Мишкиного поля. Мамины дрожащие руки, надрывный, неестественный оптимизм бабушки, многозначительное молчание деда и отца спровоцировали‑таки импульс расплывчатому, вялому размышлению о состоянии, которое мало походило на жизнь. «Пожалуй, очень глупо вот так в постели проводить и день, и ночь. Тратить драгоценную энергию времени, мучить тех, кто искренне переживает. Надо бы встать и поесть», – Мишке показалось, что с огромным трудом, через силу, ему удалось сесть на кровати. Стоящая рядом мама заметила лишь слабое шевеление головы и рук. Она была уверена, что мальчик крепко спал.
Реальность, в которую погрузилось сознание маленького человека, находилась как раз посередине между сном и бодрствованием. Пытаясь встать на слабые ноги, прилагая неимоверные усилия духа и тела, недоумевая, почему никак не даётся простое движение, Мишка чётко понял: его воле противодействует нечто, рассмотреть которое пока не представляется возможным. Он прекратил бесплодные физические усилия и более сконцентрировано сосредоточился на желании выявить помеху. Стало неожиданно ясно и понятно: разрушающая, давящая и сдерживающая сила – есть материя, призванная им самим. После осознанного открытия мысли заработали чётче, сосредоточение стало даваться ещё проще. Глядя в себя подобно беспристрастному исследователю, готовый кропотливо перебрать все детали собственной структуры, человек чётко увидел противника.
Очевидно, увеличенный в миллионы раз, огромный шар, похожий на металлический с виду, с массой острых лезвий на поверхности, которые подобно ножам заострялись к концам и походили в итоге, на иглы, по ощущениям, безжалостный и агрессивный, упорно вдавливался в лёгкие. Мишка просто откуда‑то знал, что увидел поселившийся в организме вирус. Это открытие почему‑то ещё более прояснило разум и прибавило уверенности в необходимости сопротивления нападающему, который оказался рождён самим собой в слепости от неожиданного нападения отчаяния. «Раз я сам привлёк это в себя, значит, смогу всё исправить», – спасительная мысль оправила сознание отдыхать, и мальчик действительно заснул. Носитель информации о различных способах разрушения клеточных структур в своей генетической памяти, способный прекрасно приспосабливаться и изменяться, активизированный и привлечённый из близлежащих пространственных слоёв, организм, со своим пониманием программ существования жизни, замедлил свою деятельность и затаился.

* * *

Виктор Владимирович и Лаура Сергеевна, сосредоточено думая в одном направлении – о способах помощи внуку, так же символически синхронно и молча, параллельно, продвигаясь в своей чёрной и тяжёлой машине по Горьковскому шоссе, впервые стремились не к своему дачному дому, а в лес, на поиски бабы Яги.
Привычка страдать, воспитанная тысячелетиями и вошедшая в человечество столь глубоко, что генетическая память никак не хотела отдавать эту боль, каждый раз изыскивая новые методы защиты сознания от поиска новых путей разрешения проблем, упорно толкала размышления по пути трагического развития событий.
Казалось, им, заслуженно удачливым до сей поры, жизнь насмешливо подставила подножку, чтобы не расслаблялись. Мерещилось, что кто‑то сверху зло улыбается, наблюдая из‑за спины.
Жизнь потеряла разнообразие красок, природа входила своим пострадавшим от огня состоянием в резонанс с состоянием душ. Ощущение беды и безысходности слегка разбавлялось надеждой на чудо. Не доехав до дачного посёлка, подгоняемые интуицией и здравым смыслом, они бросили машину на обочине дороги в месте, по соображению Виктора Владимировича, наиболее приближенном к заветной поляне, и, не меняя городскую обувь на более удобную, целеустремлённо направились в лес. Отсутствие видимой, суетливой жизни в высохшей стихии создавало иллюзию пустоты и способствовало раскрытию глубочайших программ Духа. Для счастья обоих сейчас необходимо было здоровье ребёнка.

– Транслируй мысль о высокой стоимости желания, Ген! 
– О, Мудрейший! Как возможно моё вмешательство без просьбы Тела? Может, стоит дождаться его и спросить? 
– Хорошо. Я это сделаю сам. 

Высокое, звонкое, пронзительное озарение коснулось страдающих душ. Осознание требуемой Высшими платы легко, как по маслу, вошло в обрабатываемую мозгом программу и втолкнуло на путь, являющий собой подтверждение истинной Сути.
Мысли о необходимости возмещения потраченных усилий на удовлетворение их надобностей Высшим влились в миропонимание, как само собой разумеющееся.
Хором удовлетворённо поставил одобрительную заметку на полях Книг Жизни обоих. Пометка та означала готовность платить по счетам. Мудрейшим известно однако, что именно это, порой, являет собой саму плату. Без колебаний и сожаления, так естественно, будто делала это регулярно, подобно каждодневному подвигу зрелого война, Лаура решила отдать свою жизнь. Мозг работал, как чёткий часовой механизм. Эмоций не было. Ничего более ценного Небесам предложить она не могла. Решимость погибнуть самой, во имя жизни близкого своего вписалась вполне гармонично в структуру неравнодушной Души.
Несколько позже Хором на Совете Старейшин по корректировке судеб успешно прошедших испытания людей добьётся для неё разрешения на долгую‑долгую жизнь.
Подленько хихикающий сзади, левее и несколько ниже седьмого шейного позвонка, обиженно притихнет и призадумается, решая, как жить дальше. Виктор Владимирович, вдохнув полной грудью, вошёл в решительное, грозное и непримиримое, разрушительное поле, слившись с ним, осознал способность свою растереть в песок всё, что встанет на пути внука к выздоровленью.
Хором дал Мощь ментальным энергетическим полям человека, никак не влияя на их направление.
Задний левый спутник напрягся, как хищник, почувствовавший верную скорую жертву.

* * *

– Может быть, съездить домой, в деревню?
Евдокия смотрела на мать, ожидая от неё разрешения своих сомнений: понимание, что пора посетить мужа и дом, переключиться на другой ритм жизни, шло в разрез с требованием сердца, желавшего задержаться в лесу. Надеясь, что реакция Рубины поможет сделать выбор, утомленная переходным процессом души от самозабвенного служения Идее Слияния к работе над собой, фея устало, но внимательно, сканировала окружающее пространство ещё и на предмет присутствия в нём подсказок от любого сведущего астрального друга.
Ольга Ивановна возбуждённо ворвалась в дом лесника сквозь толстую бревенчатую стену, но, отловив выжидательные интонации поля феи и замешательство цыганки, очевидно обдумывающей некую мысль, она решила тоже подождать, пока её присутствие будет замечено.
– Мама, тебе не хочется вернуться в человеческие условия жизни?
– Не знаю. Держит что‑то.
– Вот‑вот.
– Будто не надо торопиться.
– Вот‑вот.
Наступило затянувшееся молчание, и Ольга Ивановна решила, что женщинам пора её обнаружить:
– Здравствуйте!
Обращение было адресовано обеим дамам, но в её сторону повернулась лишь младшая:
– Приветствую тебя, дорогое моё приведение! Ты ведь пришла с известием. Правда?
– Правда: двое направляются к тебе от асфальтовой дороги. Их отправить блуждать или проводить сюда напрямую?
– Кто они?
– Учёный с женой.
– С женой?! И зачем это он жену свою ко мне ведёт?
Бабушка пожала прозрачными плечами. Рубина не справилась с любопытством и спросила:
– С кем это ты, дочь, общаешься?
– С привидением, мам, с привидением. С хорошим, не бойся, с хорошим. Недоверие в глазах матери подтолкнуло целительницу на очередной несвоевременный акт милосердия к ближнему своему:
– Покажись, Ольга Ивановна, успокой матушку мою.
Бабушка наспех поменяла частоты, уплотнилась, и заискивающе улыбаясь, демонстрируя голые дёсны, поздоровалась. Получившей уже закалку в общении с существами несколько отличной от человеческой физиологической организации, Рубине думалось, что переварить многообразие вселенной будет значительно проще. Она, собрав волей в единую команду, разбежавшиеся было в стороны мысли, произнесла:
– И вам желаю здравствовать, уважаемое хорошее приведение. А вы, простите меня великодушно, часто сюда заглядываете?
Баба Оля виновато кивнула головой, подтверждая ужасающую догадку цыганки о присутствии в доме невидимой ей жизни, чем, сама того не ожидая, помогла сомневающейся женщине принять однозначное решение срочно уехать в деревню.
Евдокия же, сама запланировавшая ранее возможное сотрудничество с Виктором Владимировичем, несмотря на некоторые накладки ментальных программ в её уставшем мозгу, решила встретиться с ним и поговорить:
– Веди их сюда, дорогая! Веди.
Пока ждали гостей, цыганка собралась в дорогу, переодев запущенное тело в собственные одежды, а хозяйка портала с трудом сочинила письмо козлоногому другу. На большом листе, вырванном из старой, пожелтевшей тетради для бухгалтерского учёта, она написала: «Ушла на неопределённый срок в деревню. Оставляю переход на тебя. У наблюдателей согласие получено. Постараюсь добиться разрешения на твоё присутствие круглосуточно. Результат тебе передадут через контактёров. Желаю успеха. Евдокия».
Письмо было положено вместе с ключами от большого амбарного замка, что запирал дом, в известное Певцу место, под большую корягу, которая своей уникальной формой ещё служила и защитой тайничку от дождя. Повесив на плечи пустой рюкзак, фея обратилась к матери:
– Готова?
– Готова.
– Пошли!
– А разве мы не ждём никого?
– Они на подходе. Встретимся и поговорим по дороге. Мало ли кто в дом заглянет! Сюрпризы для жены его не нужны пока.

* * *

Виктор Владимирович почувствовал себя заблудившимся. Он понял неожиданно, что шёл целый час, не думая об ориентирах, а повиновался какому‑то странному туповатому состоянию сродни смирения, покорности неизвестному ведущему, даже характер коего определить не представлялось возможным. Рядом молча пыхтела от быстрой ходьбы по пересечённой местности верная жена. Включившиеся на предмет ориентирования мозги замедлили шаг, но ноги упорно, словно повинуясь чьей‑то воле, продолжали движение в неопределённом направлении.
Лаура Сергеевна, похудевшая от переживаний и очень ограниченного количества поступающей в организм пищи, так как последние недели две есть она просто забывала, целеустремлённо шагала за мужем, видя в усердном движении своём некий значительный символизм. Войдя на охватившем озарении в состояние близкое к трансу, облегчив страданием астральное тело, которое вытеснило высоким порывом самопожертвования содержащие мусор суетливости формообразования, вчерашний атеист и прагматик, она чётко увидела парящий рядом силуэт. Казалось, святая в молитве скрестила сухенькие руки на впалой груди.
Ольга Ивановна, устав тащить энергетичного ментального тяжеловеса на таящих запасах своей преимущественно эфирно‑астральной конструкции, действительно читала «Отче наш», перейдя к более высоким методам воздействия на ситуацию.
Потом, слушая рассказ старой девы о попытках влияния на сильного человека, Евдокия будет искренне смеяться и говорить: «Сразу видно отсутствие должного опыта! Дорогая Ольга Ивановна! Мужика сзади подталкивать надо, шилом в мягкое место! Под уздцы ты его далеко не уведёшь! Он же, как баран упрямый! Напрямую, да спереди подходить нельзя! Обязательно заартачится. На него так можно всю энергию потратить, а толку будет – чуть. С мальчишками только стратегией и тактикой справиться можно! Только премудростями.»
«Теоретик!», – Тел, милосердствуя, сам отведёт от греха подальше очередную охотницу за благообразием и интеллигентностью, как за артефактами цивилизации в суровой реальности деревенского быта, от стремящегося к святости лесничего, тем самым, давая своей подопечной время для отдыха и восстановления сил.
Пока же, истратившая почти весь запас эфирной энергии, которая в большом количестве была набрана во время пожаров, Ольга Ивановна почувствовала неожиданно появившуюся подпитку от идущей последней в паре, за мужем, Лауры Сергеевны.
Богомолица повернулась к женщине и поняла, что, не смотря на истощившийся энергетический потенциал обеих сторон, обременённая физическим телом структура человека женского пола её прекрасно видит. Несколько растерявшись, висящая в воздухе, решила поздороваться. Лаура посерела от страха и стала похожа на каменное изваяние. Благо, что вовремя в чувство её привёл зовущий возглас мужа:
– Ау! Евдокия! Евдокия, подождите, мы к вам!
Слабо удивившаяся «неожиданной» встрече в лесу, целительница выслушала от Кемеровых просьбу о помощи внуку и пригорюнилась. Трудно, так трудно сделать выбор в чью‑либо сторону! Рубина удивлённо наблюдала замешательство дочери. Потом, уже в деревне, она добьётся признания:
– Да, запретили мне заниматься этим, мама!
– Кто это тебе может запретить?
– Могут некоторые.
В лесу же, стоя рядом с Кемеровыми, ожидающими ответа, на болотных кочках, глядя в большие, просветлевшие в муке душевной глаза, цыганка взяла на себя тяжкий труд:
– Привозите! Вылечим.
Лаура почувствовала, как затряслись в истерике губы, отвернулась, спрятала поток хлынувших слёз. Виктор Владимирович ощутил последствием душевного перенапряжения противную пустоту вынужденного собственного бездействия в очередном ожидании.
Все вместе дошли до дороги. Супруги отвезли до относительно цивилизованного деревенского дома обеих, несколько одичавших в лесу, загадочных женщин, узнав заодно точное место их жительства. Кемеровы договорились о времени встречи и, с удовольствием напившись в гостеприимном доме крепкого чаю с целебными травами, повеселевшие душой, отправились в обратную дорогу.

* * *

В полудремотном состоянии Мишка путешествовал по параллельным мирам. Он просто знал, что эти миры существуют, был уверен в их абсолютной реальности, но вот способность в них проникать, себе объяснить не мог. Да и особенных усилий к такого рода изысканиям мальчик прикладывать не стал. Для беспрепятственного скольжения над бесконечным многообразием непривычных современному человеческому глазу форм достаточно было просто допустить такую возможность сознанию. В основной массе своей пространства, в которые погружалось свободное от тяжёлого физического тела сознание, были прекрасны. Мишка с удовольствием, почти с восторгом, наблюдал сверху, с высоты птичьего полёта разворачивающиеся перспективы. Ему особенно импонировали лиловые по преимущественному перевесу тонов леса и долины, в дивную плавную архитектуру которых гармонично вписывались высокие и светлые, будто воздушные, похожие на величественные дворцы, искусно выполненные, изысканные строения. Людей там почему‑то не было видно. Однако открывающиеся картины ощущались совершенно живыми и вдохновлёнными. Захватывало ощущение гармонии и бесконечности. Свобода казалась естественным состоянием. Красота была достойным выражением совершенства в существующей объективно реальности. Казалось, не хватало совсем чуть‑чуть до полного слияния с тем, что может быть названо Вечным Счастьем.
Мишка отвлёкся от созерцания и озадачился попыткой обнаружить координаты этого мира. Движение стало плохо поддаваться контролю, сознание зависло над высокой, похожей на сказочный замок из белого камня и сторожевую башню одновременно, резко поднимающейся вверх над низенькими домами, с острой пикой, венчающей верхний этаж, загадочной постройкой.
Будто обиженная на отвлекшееся внимание, картина стала менее чёткой и почти неестественной. Мальчик сконцентрировался на восприятии видимого, собрался и откинул мысль о местоположении во вселенной этого мира. Пространство снова приобрело чёткие очертания предметов, а наблюдатель его – возможность скользить в любую выбранную сторону. Просмотрев со всех сторон выдающееся формой сооружение, Мишка собрался было пуститься дальше в свободный полёт, но что‑то помешало такому решению, и он двинулся вниз, ближе к одноэтажным постройкам.
У самой поверхности, которую привычно было бы назвать землёй, но что‑то удерживало от такого однозначного утверждения, над дорожками, покрытыми гравием, восприятие будто зависло в ожидании. Мальчик совершенно потерял связь со своим физическим носителем и весь превратился в само стереозрение.
Из‑под одинокого на пустынной площадке перед чистеньким домом, похожего на лесной кактус, куста высунулась мордочка хорошенького чёрно‑белого котёнка с розовым носом. Единственное живое по плотноматериальным параметрам в этом мире существо среди замершего или брошенного города смотрело в упор, явно видело Мишку и испытывало некоторое неодобрение от самого факта чужого присутствия. На минуту даже показалось, что при наличии биологической оболочки у путешественника, кот не отказал бы себе в удовольствии оставить на ней свой автограф в виде глубокого следа от когтей.
Кто‑то дёрнул зависшего над недовольным животным исследователя нового мира за щиколотку вверх, и мальчик удивлённо проснулся в своей кровати. Нехотя возвращаясь в оковы больного организма, он увидел сидящую у постели бабушку, которая гладила торчащую из‑под одеяла ногу внука и приговаривала:
– Всё будет хорошо. Всё должно быть хорошо. Иначе и быть не может.

Глава 22

Встреча с Сергеем Алексеевичем, который своей неестественной худобой, став высохшим, как будто обугленным, и отрешённым от усталости взглядом больше походил теперь на индийского йога, чем на нормального деревенского мужика, для обеих женщин – и для самой Евдокии, и для её матери – оказалась трогательной и символичной.
Чистенькие, отмытые и переодетые, женщины хлопотали по дому, выгоняя из него в свободное плавание энергии запустения и неухоженности. Похорошевшая, будто уже и отдохнувшая и помолодевшая, Евдокия с нежностью собирала в стирку раскиданные, как попало, закопчённые и просоленные потом футболки, рубашки, штаны, оттирала полы, полки, стулья. Рубина отмывала засохшую грязь в холодильнике и на плите. Он просто вернулся с тяжёлой работы по спасению лесов от огня, поздоровался и, стоя в дверях, вдыхая очистившийся от гари воздух с запахами подходящего теста, свежих щей и женщин в доме, попросил чистой воды:
– Очень хочется пить.
«Вот оно, счастье‑то». Простая и своевременная, как всё гениальное, мысль пронзила всех своей безупречной чистотой и святостью: «Вот оно. Вместе мы. Готовы поддержать друг друга, помочь и любить. Слава тебе, Господи!».
Не от температуры перегревшейся земли, не от горячей духовки, не от хозяйственной суеты, а от раскрытых для близких сердец, в доме было тепло и комфортно душе. Трепетно каждый отнёсся к таким переменам, дав повод для радости тем, кто собой подпитал их прозрение.

* * *

В ближайшую субботу, как и было условлено, Кемеровы привезли к целительницам внука. Мишка уже начал есть, но этот факт мало радовал родных по причине появившихся новых обстоятельств: врачи, наконец, обнаружили у мальчика запущенную форму вялотекущего воспаления лёгких. Измученное болезнью худенькое тельце с торчащими рёбрами хозяин его не щадил и продолжал разрушать скрытым от родственников самобичеванием, о существовании которого знали только смотрящие сверху. Развивающийся медленно вирус чувствовал себя всё уверенней, адаптируясь, приспосабливаясь к различным по частоте, меняющимся вокруг него, по‑своему растущим, желающим его устранения, энергиям любящих людей. Мишка иногда посматривал на происходящие в собственных легких баталии между материей мысли молящих о его здоровье Вселенную родственников и притянутым, запущенным собственным неумелым раскаянием, пожирателем генной информации целостности и защищённости в структуре организма любой биологической клетки, что изначально задумана вечной, неуязвимой, с программой постоянного поддержания жизни и здоровья, дарованной Высшим.

– Что‑нибудь предпринять, о, Великий Хором? 
– Считаю обязательным наше вмешательство. 
– Помочь создать восстанавливающее поле? 
– В данном случае, это бесполезно. Нужно блокировать мозг, чтобы убрать память далёкого прошлого. Сейчас, в видимых нами условиях, ему не справиться с правильной оценкой этой информации. Надо подождать, пока созреет тело, когда будут приобретены знания и навыки по управлению собой в новых генетических условиях. Иначе нам так и придётся вкачивать в этот организм энергию жизни наперекор выбору, сделанному им самим. 
– Но, вернувшись сюда, он правильно всё поймёт, и будет благодарен за эту поддержку! 
– И будет расплачиваться с тобой миллион земных лет, отклоняясь от собственного пути?! Зачем тебе это, Ген? Хотя… Как Ингибитор, ты можешь и так поступить. Моё мнение: вы с Телом можете перекрыть память ребёнку через Кирун и просто смотреть далее за его состоянием. Если вам ближе путь постоянной принудительной трансляции энергии жизни… Ваше право. Решайте. 
– Не смею идти вопреки твоей мудрости, Друг и Учитель Светлейших! Мы сделаем так, как советуешь ты. 

Евдокия почувствовала сильный толчок по затылку и настроилась на выявление его природы, когда, очевидно, энергии Гена сформировали требование положить на плечи мальчика руки. Она, немедленно обратилась к Мишке, безразлично взирающему с открытыми и не по‑детски серьёзными глазами внутрь себя самого: – Подойди поближе, дружок!
Мальчик, не двигаясь с места, только перевёл на неё взгляд, красноречиво выражающий отказ выполнить просьбу.
Тогда, требовательно глядя на Кемеровых, она попросила:
– Посадите его вот здесь, на этот стул, передо мной.
Ладоням стало больно от пульсирующей, жаркой и плотной энергии, стремящейся прорвать блокаду нежелательных Высшим полей. Прошло минут десять‑пятнадцать. Мишка, ощущающий глубокое, приятное тепло, дающее состояние захватывающего, головокружительного полёта, наслаждался идущим на него потоком, вдавившись в старинный, добротный, глубокий, дубовый стул. Цыганка, сообразив, что дочь лучше оставить наедине с маленьким подопечным, увела из дома на улицу, впавших в благостное, доверчивое состояние, Лауру Сергеевну и Виктора Владимировича. Руки Евдокии продолжали излучать транслируемую на неё Высшими волну, которая стала прохладнее и нежнее.
Тел попросил Кирун коснуться ладонями затылка мальчика. Энергия стала причинять Мишке дискомфорт, но он, завороженный и расслабленный, уже так хотел спать, что для выражения неудовольствия просто не было сил.
Фея продолжала держать уставшие, ноющие от процесса резкой адаптации к новой частоте идущего света, руки рядом с головой выдающегося своим уникальным опытом Духа, ценного более многих других для Отдела Коррекции Судеб Небесной Канцелярии, обременённого Высокой задачей, ребёнка.
В черепе его, то ли повысилось давление, то ли произошло качественное изменение материи мозга. Болезненный переход к этому результату дал свой эффект: в характер вошла стихия рационального оптимизма. А может, она и была там всегда, но по причине некоторой рассеянности и незрелости биологического носителя, не имела возможности ранее достойно проявиться.
Позже, сладко выспавшегося в постели хозяйки дома, Мишку отвели в жарко натопленную баню, где под присмотром цыганки около часа ему пришлось пить чай, потеть и вдыхать насыщенный мятой, зверобоем, ромашкой и шишками хмеля горячий, целительный воздух.

* * *

Пожары закончились, оставив напоминанием о себе чёрные обгоревшие участки леса с дымящимися кочками, продолжающими тлеть из‑за высокой температуры глубоко залегающего под ними торфа, чувствительного, прежде всего к рекомендациям Воли Природы.
Лесничий получил возможность отдохнуть и набрать потерянные на полях сражений с огнём, драгоценные для красоты физической оболочки, и веса в сознании мужской половины человечества, килограммы. Дополнение к его мужской индивидуальности, и необходимое в деревенских условиях жизни средство передвижения, любимый сороковой «Москвич», грязный, с разболтавшейся за последний, насыщенный событиями, месяц на сельских дорогах подвеской, стоял вопреки обыкновению перед домом на деревенской дороге. Рядом ожидала хозяев чёрная «Волга». Кто‑то из свободных, по недомыслию своему, от работы над своей индивидуальной Душой деревенских мальчишек радостно и вдохновенно написал на заднем стекле «Москвича», пальцем стирая грязь, совершенно неприличное крупное трёхбуквенное слово из нецензурного лексикона.
Впитывая непривычную для интеллигентного человека бранную энергию, Сергей Алексеевич тупо изучал кустарную роспись неизвестного автора, пытаясь представить зачем‑то написанное на машине в красках. Мимо его дома проходила с большой хозяйственной сумкой, возвращаясь из сельского магазина, мама пропавшей Сонечки, Мария Петровна. Она остановилась рядом и скорбно посмотрела на любимого дочери. Растеряно, не зная, что сказать, не ведая о горе в соседнем доме, глупо улыбаясь, лесничий кивнул на машину:
– Вот. Написал какой‑то обалдуй. Она, прочитав, спокойно заметила:
– Факт. Ты это самое и есть. Тебе написали‑то, не кому‑нибудь другому.
– Прости меня, Мария Петровна. Не суди, ради Бога! Скажи лучше, как дочка‑то поживает. Я желаю ей счастья, поверь!
– Верю.
Помолчав, она решила, что глупо в теперешнем своём положении, казаться и быть оскорблённой и гордой. Мать скинула маску, а душевная боль чернотой проступила на коже. С трудом произнося, выдавливая из себя, кажущиеся кощунством слова, она доложила:
– Соня пропала две недели назад. Никто ничего не знает о ней, никто не видел. Помочь ни здесь, ни в Москве, не могут.
Слившиеся в единый вихрь, стыд за невольное равнодушие, за забывчивость, за то, что успеть всё не смог, сочувствие, беспокойство, щемящий оттенок воспоминаний о яркой, короткой любви и о происшествии, которое видела Рубина на границе своего огорода, сразу всё навалилось на истощенное тело, выбило нервную дрожь и раскаяние:
– Господи! Господи!
Схватившись за голову обеими руками, скрючившись, как от удара сапогом в голый живот, он бессильно завыл.
Боль, словно имея свой вес, придавила к земле, закрыла насильно глаза, выкрутила суставы, стиснула сердце, выжила стон:
– О, Бог мой, прости!

– До сей поры эти энергии полезны. 
– Уже не всем. 
– Понимаю, но всё же… Смотри, как пошло хорошо! 
– Тебе пора воплощаться, мой друг! Опять убеждаюсь, что ты совсем забыл, как это бывает на Земле. Жить с этим и наблюдать сверху – разные уровни восприятия. Ты помнишь, что такое страдание, Ген? 
– Помню. Помню. Ты прав. 
– Парень, кажется, близок к инфаркту. 
– Рановато ему. Придётся помочь. 
– Он вообще нам особенно полезен. Надо помочь. 
– Мне видится, что это уже сделали без нас. 
– Кто? Хором? Не похоже. 
– В общем, не важно кто. 
– Как же неважно? 

Неожиданное оцепенение защитой опустилось на мозг. Разделённая на двое, переданная частью другому, боль ослабила тиски и разрешила вдохнуть полной грудью. Мысль о необходимости всё, что знал, рассказать про спонтанное наложение пространств споткнулась о недоверие к умственным способностям собеседницы и утонула в тупом безразличии. Почувствовав уплотняющуюся нить надежды, Мария Петровна спросила:
– Ты что‑то знаешь, Серёжа?
– Нет. Нет!
Из‑за огороженного забором дома лесничего на дорогу вышли Кемеровы с внуком и, провожающие их, хозяйки.
Со стороны автобусной остановки приближались Сусанины, которые, подозревая о возможности исчезновения Сони, благородно и мудро решили взять шефство над Марией Петровной.
У большого добротного дома, крашенного в начале лета яркой синей краской, сейчас уже выцветшего на палящем солнце горячего лета, вроде бы непредвиденно и нецелесообразно собрались одновременно девять, связанных сильнее чем видится им на Земле, нужных Богам, человек.

– Притянулись. Прекрасно. Теперь‑то что с ними делать? 
– Не спеши. Пусть уж они сами подумают. Порой, у них и без нас получается всё безупречно. Нат – мастер в решении подобных задач. 

Марина, искренне радуясь встрече со всеми, почти ликовала и громко, стряхнув общее ощущение неловкости, перевела растерянность в коллективный душевный подъём:
– Здравствуйте! Здравствуйте все! Привет из Столицы житнице Родины! Приютите на ночь подрастающий интеллектуальный потенциал страны! От душного, грустного леса, обессиливший и безразличный, с невидящим взглядом, нашедший дорогу домой ценой неимоверных усилий, Френсис‑Александр‑Фред, прихрамывая на исколотых лапах, продвигался к расшумевшейся вдруг разновозрастной компании. Ужас от увиденного, от припомнившегося лесного жития придал коту сил и, минуя на пятой скорости группу людей, в которую входили наводящие ужас ловцы беззащитных животных, нырнул в любимую дырку под родным забором, прямо в руки ласковой своей хозяйке. Интонации эмоционального подъёма, всколыхнувшие округу из‑за богатого забора: «Трюха! Ты вернулся! Счастье‑то какое!», – усилили скорость развития процессов слияния на маленьком участке сельской территории.
Лауре совсем не хотелось уезжать. Ей было просто хорошо рядом с худенькой девушкой. Ещё, казалось, что внук реагирует на присутствие молодежи живо и заинтересовано. Марина притягивала чем‑то вообще всех собравшихся, и через четверть часа под большими яблонями с тяжёлыми осенними плодами уже стоял стол со скамьями.
За чаем общались недолго, но и этого ритуального действа точно хватило для обмена нужной информацией и взаимными потоками симпатии, что так необходимы для дальнейшего гладкого течения событий. Мишка топтался рядом с Мариной и послушно открывал рот, когда девушка или, подсуетившаяся бабушка, подкидывали ему, как дрова в топку, питательные кусочки чего‑нибудь пожирнее, для восстановления лёгких. Мальчика притягивали светло‑серые глаза красивой жены большого русого парня. Они же пленили Лауру.
На обратной дороге в Москву, оставив Сусаниных на воскресный день гостить у Марии Петровны, Кемеровы обменивались впечатлениями обо всех, в том числе о Марине. Лаура Сергеевна предположила: – Девушка необыкновенная такая, потому что глаза одухотворённые. Взгляд проникающий, глубокий. Душа у неё хорошая, наверно. Мишка просто откуда‑то знал, что дело, скорее в индивидуальных особенностях ведущего Духа.

– Прапрабабка тебя подпитала, дружок! Считай, тебе крупно повезло. 

Отмывая до блеска железного друга, стирая то ли клеймо, то ли лозунг с очищаемого стекла, Сергей Алексеевич физически ощутил происходящие в себе перемены: «Будто бы снял грех с души. Как‑то легче вдруг стало. Дела твои, Господи! Слава Тебе! Как всё закручено‑то…».

* * *

Встречаясь с целительницами и Сусаниными теперь регулярно, раз в неделю, по выходным, Кемеровы незаметно для самих себя сблизились с той, что стремилась закончить эксперимент над их генетикой в слепую, не помня об этом. Не смотря на всеобщую заботу и регулярное посещение целительниц, Мишка медленно шёл на поправку. Марина однажды, гладя мальчика по мягким, вьющимся волосам, предложила:
– Лаура Сергеевна, может вам имеет смысл крестить внука. Хуже‑то не будет.
– Не должно.
– Мы так много не знаем. Не доверять предыдущим поколениям, использующим поддержку церкви, наверно не правильно. Помогало ведь им.
– Тем, кто верил.
– Да. Может, и Миша поверит.
Лаура задумалась, вспомнила бабушку, Евдокию Кондратьевну, и рассказала Марине о детях её, своих дядьках родных, которые чудесным образом все до одного вернулись с войны, по рассказам, как раз благодаря вере. Девушке показалось, что она знает эту историю, но откуда – понять никак не могла.
К собеседницам подошла Евдокия Крутая:
– Думаю, крестить бы вам его, внука вашего! Защита ему нужна.
Лаура с Мариной, переглянулись и многозначительно кивнули друг другу. Охвативший азарт и торопливость чуть было не испортили верный замысел. В самом начале девяностых годов двадцатого столетия в России открытых, действующих церквей было мало, информацию о достойных и сильных служителях культа почерпнуть неоткуда. Исторически сложившаяся ситуация диктовала свои условия.
Долго размышлять не стали. Мишку повезли в ближайший к московскому дому храм.
Молоденький, нервный батюшка, утомлённый большим наплывом желающих принять крещение, совершал обряд устало и, казалось, растерянно. Мальчик ощущал сутолоку в церкви и неорганизованность ситуации, понимая, что нечто значительное так и не начало происходить. Очередь женщин в платочках со свечками в недоверчивых, чутких к отсутствию должной мощи управляющего вихря, руках, становилась уставшей и раздражённой.

Время растягивалось и двигалось бесконечно медленно, будто наваливаясь массой своих плотных полей на восприимчивый к подсказкам мозг и подталкивая: «Думай!» 

Подняв лицо к куполу, войдя собой в формируемый Высшими вихрь, он отбросил суетливую реальность, принял необходимое моменту торжественное состояние и сам на крепчающей, стойкой волне устремился в объятия Света.

– Тел! Но кто он такой?! 
– …Я не знаю всего. Мне видна лишь его Иерархия, Статус. Все нюансы пути нам не надобно знать. Но… Становится всё интересней! 
– Я бы выяснил что‑нибудь у Хорома. 
– Хором может тоже не знать. И его не во всё посвящают. Когда будет необходимо, до нашего сведенья доведётся нужная информация. Или мы сами узнаем, поймём. 
– Можно обратиться к книгам Жизни. Я порошу разрешения на работу в Библиотеке, думаю мне разрешат. 
– Это долгий и кропотливый труд, Ген. Тебе же пора воплощаться. Стоит ли так напрягаться по этому поводу? Мы же не одни ведём «малыша». Уж и не знаю теперь, как к нему относиться… К такому. 
– Как ты сообразил, Тел, что надо бы поприсутствовать на церемонии Крещения родственника Нат? Это же вообще не наше дело?! 
– Толкнуло что‑то. 
– Ну, да. 

Подняв своё вспыхнувшее благодарностью восприятие к Высшим, оба почтительно отдали должную Дань той неустанной заботе, что непрерывно питает все звенья, все части Единого Духа Всецелой Структуры Миров. 
А Там, в утончённом до постоянного Всепроникновения, до Всепроницаемости, Мире Истока, Истоке Миров, не имея ни формы, ни рве‑нья, молча, любя, повинуясь, струясь, приняли Свет. И усилив Себя, украшая Других, на Подобия Всех умножая, Там мог Вечный Собою вечно в Вечности Быть, не дошедших Пути освещая.